— Не смотрите на меня! — напомнил Лоренцо. — Смотрите друг на друга или сквозь друг друга!

Мы с Софией переглянулись, обменявшись краткими улыбками. Общение приносит свои плоды, между нами появляется «химия». Жить с таким человеком я могу и даже хочу. Надеюсь, она чувствует то же самое.

— Вы не похожи на северян, — заметил Лоренцо, не отрываясь от процесса. — Но и не южане. Это интересно.

— Я — отсюда, — ответила София.

— А я из Царьграда, — соврал я.

С другой стороны, если Царьград — второй, падший Рим, можно ли называть Царьградом Рим Третий, точнее — города центральной его провинции?

Ураз чуть повернул голову, посмотрев на сонное шевеление Андрюшки, и художник поймал момент:

— Вот! Сиди так, молодой господин.

Ураз зафиксировался, а Лоренцо поделился «инсайдом»:

— Он уже не ребенок, но еще не мужчина. Самый сложный возраст для портрета.

— А для жизни? — поддержал я разговор.

Художник усмехнулся:

— Для жизни — наоборот: она вся впереди.

Не поспоришь.

— Да ничего такого, — пожав плечами, поделился я с Данилой итогами общения с Шуйским. — Нормальный мужик, хозяйством интересовался, мутных разговоров не затевал, в гости зазывал.

По Государевым палатам идем, к Тронному залу, где придется бесполезно потратить несколько часов, тупо стоя рядом с Государем. Но мероприятие обещает быть интересным — иностранных послов принимаем сегодня.

— Ежели зазывал, стало быть нужно сходить, — заметил Данила.

— Нужно, — согласился я. — Завтра под вечер скорее всего с ночевкою к Шуйским поеду.

— Вот там мутные разговоры и начнет заводить, — предположил он.

— Скорее всего, — кивнул я. — Но мне-то что с того? С тобою мы плечом к плечу против врага лютого стояли, а с ним — нет. Да и вообще мне по большому счету все эти интриги не интересны, сам знаешь — я как бы сбоку от этого всего стою.

— Не дадут стоять спокойно, и это уже знаешь ты.

— Знаю, но надеюсь, что после десятка-двух повторений сей позиции от меня хотя бы для виду отстанут. Вредной и самовольной фигурой играть не сподручно.

— Ох не сподручно! — хохотнул Данила.

— Даже не в том дело, что фигура вредная, — продолжил я. — Я вообще не игрок, нет у меня вот этой вот тяги к использованию людей ради своих шкурных интересов. Я ценю две вещи — честность и добровольность. Понятные даже неграмотному крестьянину, который вместо подписи своей крестик рисует трудовые договоры у меня. Честная на мой взгляд оплата труда…

— Щедрая больно, — заметил боярин.

— По нашим скудным временам просто вопиюще щедрая, — согласился я. — Но могу себе позволить. Это сейчас поместье убыточное, но когда все достроим начнет очень хороший доход приносить. Один только молот на водной тяге десятка три кузнецов добрых заменяет, и это позволяет платить очень хорошие деньги, например, землекопу, не говоря уж про мастеровой да ученый люд, — улыбнувшись, я добавил. — Две трети денег-то так или иначе обратно в мой карман и возвращаются, через лавки наши: товары там качественнее и дешевле, чем у купцов чужих, вот и получается у меня схема. Засовываю руку в мошну, — я продемонстрировал. — Достаю три рублика, даю человеку, — протянул монетки охраняющему меня даже здесь Тимофею. — Он чего-нибудь для меня делает полезного, а потом еще и два из трех рубликов обратно отдает, — я протянул руку, и телохранитель вложил в нее все три.

Честный.

— Пример испортил, — попенял я ему.

— Данила Романович все одно поймет, — улыбнулся Тимофей, понимая, что я это не всерьез.

— Чай не дурак, — хохотнул Захарьин. — Тож до лавок собственных додумался, еще до твоего прихода на Русь.

— А как не додуматься, оно же прямо просится, — с улыбкой развел я руками, заодно убрав монетки обратно в мешочек на поясе.

Хочу карманы, а в них — смартфон с NFC-чипом или хотя бы банковскую карту. Пик и все, без этих вот тяжелых и неудобных монеток.