– Князь Багратион, – опомнившись, ответил Роман.
– Николай Карамзин, – процедил Николай Михайлович, неприязненно глядя на француза.
– Вам позволили прогуляться по Топкапы? – спросил Себастьяни, довольно нагло разглядывая Багратиона. На Карамзина он вообще не смотрел, словно его здесь не было. – Или вы ожидаете аудиенции султана Селима? Можете не ждать, – он махнул рукой. – Вряд ли султан кого-то сегодня примет. Заседание дивана затянулось, и не известно, когда оно закончится. А ведь вопрос там только один – модернизация армии. Меня пригласили помочь, и я с радостью согласился.
– Я рад за вас, месье, – процедил Багратион. В голове лихорадочно метались мысли, и ни одна из них не была радостной. Похоже, Александр Павлович очень зря сделал ставку на него и это странное свидание. Вон, Наполеон не страдает излишним романтизмом, и его генерал уже вовсю «помогает» султану армию переделывать. – Прошу нас простить, но дела не ждут.
Они вышли из дворцового комплекса и направились в посольство, сообщить Италинскому, что они уезжают. А Багратион одновременно с этим думал, как именно он расскажет императору, что провалил миссию, не добившись у матери султана ни слова поддержки.
***
Сперанский отложил перо и потёр глаза. Время ещё только приближалось к обеду, а он уже начал уставать, скрупулёзно один за одним разбирая законы, приказы и указы, иной раз ужасаясь, насколько они противоречат друг другу. Например, закон о правовом статусе удельных крестьян, которые, согласно этому закону, частновладельческими не являлись. В то время как в поземельном отношении их приравняли к помещичьим. И вот как это понимать?
– А никак, – пробормотал Сперанский, откладывая оба уложения в отдельную стопку, в которую шли законы, подлежащие или полной переработке, или уничтожению, на усмотрение его величества. – Прав Александр Павлович, наши людишки, начиная с чиновников, выходят из этих противоречий очень просто – они вовсе не соблюдают никаких указов и законов и прекрасно с этим живут.
Он снова потёр глаза и взялся за перо. Да что с ним такое происходит? Никогда он не уставал от подобной работы. Да, масштаб сейчас совершенно иной, но ему радоваться нужно, что именно ему, Михаилу Сперанскому, поручили такое большое дело. Только почему-то не радуется, а накатывает усталость из-за такого количества вполне разумных указов, которые попросту не выполнялись. Сперанский вообще сомневался, что эти законы доходили до большинства чиновников, а не шли прямиком на растопку ещё на уровне секретарей губернаторов.
В дверь постучали, и Михаил встрепенулся, глядя на вошедшего слугу. В последнее время он предпочитал работать дома. Его присутствие в пустой приёмной императора не требовалось, а так он был рядом с дочерью и мог уделить ей немного больше времени. Да и с подобранным пареньком – Митькой, можно было чаще заниматься, готовя его к поступлению в лицей, что он и делал, когда от разнообразия всевозможных законов начинала болеть голова.
– Чего тебе, Архип? – спросил Сперанский, когда в кабинет заглянул слуга.
– Так там, барин, князь к тебе пришёл. Говорит, что дело у него к тебе, – пробасил Архип, а Сперанский удивлённо приподнял брови.
– Князь? Какой князь? О чём ты вообще говоришь? – переспросил он, прикидывая, кто из князей сейчас находится в Петербурге и почему не в Москве.
– Этот, как его, Барятинский, – выпалил Архип, не ошибившись в фамилии.
– Надо же, неужели вам Митька тайком учить чему-то стал, – пробормотал Михаил, глядя на слугу.
– Так звать князя, али сказать, что занят ты, барин, дюже? – спросил Архип, и Сперанский тряхнул головой, прогоняя оцепенение от долгой монотонной работы.
– Конечно, зови, негоже заставлять князя ждать. Да и мне не помешает перерыв сделать, – Михаил встал, потянулся, чтобы немного размять затёкшие мышцы, и остался стоять, не спуская напряжённого взгляда с двери. Что Барятинскому от него понадобилось?
Князь вошёл в кабинет и сразу же направился к столу, за которым расположился Сперанский. Они синхронно коротко поклонились друг другу и почти синхронно опустились на стулья. Михаил разглядывал лощёного офицера, тот же, в свою очередь, изучал его самого.
– Итак, Пётр Николаевич, чем обязан такому внезапному визиту? – наконец спросил Сперанский. Он не предлагал гостю чаю, справедливо считая, что деловой визит должен быть ограждён от светской болтовни.
– О том, что вы совершенно не хлебосольный хозяин, Михаил Михайлович, уже даже слухи не ходят, – Барятинский покачал головой. – Я всего лишь пришёл спросить вас, как секретаря его величества, когда Александр Павлович собирается вернуться в Петербург?
Сперанскому очень хотелось ответить: «Никогда». Но он сдержался, и с задумчивым видом посмотрел на заваленный бумагами стол, и на огромные стопки бумаг, лежащие прямо на полу, и только после этого снова поднял взгляд на князя, ответив:
– Я не знаю. Его величество не называл мне дату своего возвращения.
– Михаил Михайлович, – Барятинский чуть подался вперёд. – Вы же знаете, что на государя в Москве было совершено покушение.
– Конечно, Александр Семёнович Макаров сразу же поделился со мной этой ужасной новостью, как только получил сообщение. А потом в газетах писали, что поручик, посмевший совершить такое кощунство, осознал всю глубину своего грехопадения и удавился в камере на Лубянке, – быстро ответил Сперанский и прикусил язык. Что он несёт от избытка чувств? Интересно, а Барятинский заметит эту несуразицу: преступник, осознавший тяжесть содеянного, взял на душу ещё больший грех, лишив себя жизни. Как-то не вяжется одно с другим, ну никак не вяжется. Но, с другой стороны, он же не виноват, что именно так газетчики представили смерть Маркова.
– Да, это всё просто чудовищно, – Барятинский покачал головой. – И самое поганое, Михаил Михайлович, что этот несчастный поручик не позволил Макарову провести полное дознание, дабы выяснить, кто его надоумил взять в руки пистолет и выстрелить.
Сперанский вздрогнул и посмотрел на князя ещё внимательнее. К чему он всё это говорит? Макаров перед отъездом намекнул ему, что князь этот входит в один офицерский кружок, и чтобы Михаил был с ним осторожен. Да сколько этих офицерских кружков постоянно собирается? Господам офицерам, видимо, заняться нечем, раз в разные кружки постоянно собираются. С другой стороны, кружков действительно немеряно, а Александр Семёнович заинтересовался конкретно этим. Что в нём особенного?
Все эти мысли промелькнули в голове Сперанского с ужасающей скоростью. Барятинский даже и не сообразил, наверное, что его собеседник всё обдумал и пришёл к таким странным выводам.
– Я не вникаю в дела Макарова, – медленно ответил Михаил, контролируя каждое слово. – У меня своих забот хватает. Вот, законы перебираю, чтобы совсем уж старые сжечь к такой-то матери. Представляете, здесь ещё указ Михаила Фёдоровича о наказаниях за бесчестье имеется и не потерял своей силы. Согласно этому указу, нельзя запросто бить и обзывать всякими непотребными словами людей, без весомой для оного причины, – Сперанский вытащил древний свиток и сунул его почти под нос Барятинскому. – И ведь указ-то неплохой, и его вполне можно в свод судебных законов ввести, но ответь мне, как на духу, Пётр Николаевич, кто-то из нас его соблюдает?
– Михаил Михайлович, за что же его величество вас в такую жуткую опалу загнал? – Барятинский отодвинул свиток с указом и посмотрел на Сперанского не скрывая жалости.
– За взятки, – шёпотом ответил Сперанский, наклонившись к нему. – Вы же видите, я живу предельно скромно, а мне ещё дочь поднимать, да приданым обеспечить надобно.
– За вз… – Барятинский так растерялся, что даже не договорил того, что собирался сказать. – Господи, Михаил Михайлович, да как же вас угораздило-то?
– Слишком велико было искушение, слишком, – ответил Сперанский с совершенно несчастным видом. – Придворные так и норовили сунуть, чтобы я за них похлопотал перед его величеством, чтобы при своих придворных должностях остаться, разумеется.
