Глава XXII

После этого прошло немного дней (как угодно было Господу Славы, который Сам пошел на смерть), тот, кто был родителем всего чудесного, что заключалось в благороднейшей Беатриче, уйдя из этой жизни, отошел к Славе Вечной. Такое исчезновение очень горестно для тех, кто останется здесь, когда те друзья покойного, а какая же дружба может быть теснее, чем любовь доброго отца к доброму сыну или хорошего сына к хорошему отцу. А эта донна была добра в высшей степени, а ее отец (как верят многие, и это поистине так) был также добр в высокой степени^[39]; ясно отсюда, что донна эта была исполнена горячей скорби!

И как было в обычае того города, чтобы при печальном событии таком собирались донны с доннами и мужчины с мужчинами, многие донны сошлись там, где горько плакала Беатриче. И я видел, как многие из них, возвращаясь от нее, говорили об этой благороднейшей и рассказывали, как она горевала. И между прочим они сказали такие слова: поистине, она плачет так, что тот, кто увидел бы ее, должен бы был умереть от сострадания. Донны прошли, и я остался в такой тоске, что слезы омывали мое лицо, и я много раз поднимал руки, чтобы закрыть ими глаза. И если бы я не желал еще что-нибудь услышать о ней (так как я находился в том месте, где проходила большая часть донн, что были с нею), я бы спрятался сразу, как только слезы овладели мною. И пока я оставался там, проходили мимо меня еще донны и рассуждали так: кто из нас когда-нибудь будет снова веселым после того, как мы слышали жалобы этой донны. И шли за этими другие, говоря: тот, что здесь стоит, плачет так, как будто бы он ее видел такою, как мы ее видали. И другие вслед за ними говорили обо мне: «Видите этого человека? Он перестал походить на самого себя, так он изменился».

И так проходили донны, и я слушал их разговоры обо мне, как я здесь рассказал об этом. И, размышляя о том, я решился сказать слова, для которых имел полное основание, и этими словами выразить все, что я слышал об этой донне. И так как я охотно бы спросил их, если бы это не послужило мне в порицание, я решился сделать так, как будто я их спрашивал, а они мне отвечали. И написал я два сонета. В первом я вопрошаю их так, как мне хотелось это сделать, а во втором я пересказываю их ответ, заимствуя все, что я слышал от них, как будто бы они мне отвечали. Первый начинается так: откуда так уныло, а второй: ты тот ли.

Сонет XII

Откуда так уныло и в молчаньи,

Потупив взор, печальный и убитый,

Идете вы, и бледностью покрыто

Лицо у вас, как цветом состраданья.

Вы нашей донны видели терзанья,

Она любви слезами вся омыта.

Пусть ваши мысли будут мне открыты.

Я сердцем чувствую ее страданья.

Из дома скорби вы сюда явились.

Молю я вас теперь побыть со мною

И не таить, что б с нею не случилось.

Я вижу: взор ваш отягчен слезою,

Смущен ваш вид, лицо все изменилось

И сердце замерло во мне с тоскою.

Этот сонет делится на две части. В первой я молю и спрашиваю этих донн, от нее ли они приходят, говоря им, что я предполагаю это, так как они возвращаются такие облагороженные; во втором я прошу их, чтоб они мне рассказали о ней. Вторая начинается словами: из дома скорби.

Сонет XIII

Ты тот ли, что беседовал порою

О донне нашей с нами так смиренно?

С ним голосом ты сходен несомненно,

Но обладал он внешностью иною.

О чем рыдаешь ты с такой тоскою,

Что все тебя жалеют неизменно.

Или, увидев слезы той блаженной,

Не можешь тайно ты скорбеть душою?

Оставь идти нас слезы лить в печали.

(Тот грешен, кто несет нам утешенье.)

Мы скорбные слова ее слыхали,

Мы видели и слезы, и терзанья.

И люди те, что видеть их желали,

Упали бы, наверно, без дыханья.

Этот сонет делится на четыре части, следуя четырем объяснениям, которые давали донны в ответ мне. Но так как все они достаточно ясны, то я не буду рассказывать их смысл, ограничусь только обозначением их. Вторая начинается словами: о чем рыдаешь ты; третья: оставь идти нас; четвертая: мы видели.

Глава XXIII

Через несколько дней после этого некоторая часть моего существа была охвачена болезнью мучительной, и много дней я непрерывно страдал от жестокой боли; болезнь эта привела меня к такой слабости, что я уподобился тем, которые совсем не могут двигаться. И вот на девятый день, когда я испытывал невыносимые страдания, мне пришла в голову мысль о моей донне. И когда я думал о ней, я возвратился мыслью к ничтожной жизни своей, и, видя, как хрупка она даже тогда, когда я бываю здоров, я начал плакать про себя о такой печали. И, вздыхая тяжко, говорил сам себе: неизбежно должно случиться, что моя Беатриче тоже умрет. И тогда меня охватила такая глубокая тоска, что я закрыл глаза, и, мучаясь, как охваченный бредом, я грезил об этом, и вот, как только я отдался во власть своему воображению, перед мною предстало видение в образе некоторых женщин с распущенными волосами, которые мне говорили: и ты умрешь. И после этих женщин я увидел множество лиц, ужасающих на взгляд, которые мне говорили: ты умер. И так, блуждая в образах фантазии своей, я дошел до того, что не помнил, где я нахожусь; и казалось мне, что я вижу женщин простоволосых и плачущих; они шли по дороге, необыкновенно печальные, и казалось мне, что солнце потемнело так, что стали яркими звезды и как будто они плакали, и птицы, летящие по воздуху, падали мертвыми, и слышался грохот сильнейшего землетрясения. И я, дивясь такой фантазии своей и сильно перепуганный, увидел в воображении друга своего, который явился ко мне, чтобы сказать: разве ты не знаешь, твоя чудесная донна рассталась с здешним миром? Тогда я начал жалобно плакать, и не только в воображении плакал я, но и на самом деле лицо мое было орошено подлинными слезами. И я взглянул на небо, и показалось мне, что я вижу там множество ангелов, которые возвращались на небо, и перед ними я заметил маленькое облачко снежно-белое. И казалось мне, что ангелы торжественно пели, и я расслышал слова той песни: Осанна в вышних; и более я ничего не понял. И тогда мое сердце, в котором было столько любви, сказало мне: поистине верно то, что донна наша лежит мертвая. И тогда я пошел взглянуть на тело, в котором заключалась благороднейшая и блаженная душа. И так силен был бред моей фантазии, что я увидел эту донну мертвой. И видел я, как женщины покрыли голову ее белым покрывалом, и лицо ее казалось исполненным такого смирения, что, казалось, она говорила: я вижу источник мира. И при этом видении я исполнился таким смирением, глядя на нее, что, взывая к смерти, сказал такие слова: «Сладчайшая смерть, приди ко мне, не будь ко мне жестокой, ты должна быть благородной, если ты водворилась в таком месте; приди ко мне, я так страстно тебя желаю, и ты видишь, что я уже ношу цвет твой». И когда я посмотрел на все печальные обряды, которые совершаются над телом усопшей, я вернулся в свою комнату и там сидел и смотрел на небо. И так сильно владело мною воображение, что я, рыдая, начал говорить по-настоящему: «О, прекрасная душа, сколь блажен тот, кто тебя видит».