Теплой наполнен водой, он принял члены их, грея.

Посредине была постель из мягких растений

Положена на кровать; из ивы бока в ней и ножки.

Эту покрыли ковром, которым по праздникам

только

Покрывали ее, но и тем, – дешевый и старый

Был он ковер, – на кровати из ивы не след было

брезгать.

Боги на ней возлегли. Подсучась, дрожащая,

ставит

Старица стол; но третья в столе неравна была

ножка.

Ножку сравнял черепок. Когда же приподняло

крышку,

То зеленою мятой она его тотчас протерла.

Тут поставили свежих, пестрых ягод Минервы,

Также вишен осенних, в соку приготовленных

жидком,

Редьки, индивия, к ним молока, сгущенного

в творог,

Да яиц, что слегка лишь ворочаны в пепле не

пылком.

Все в посуде из глины. Затем расписной был

поставлен

Кубок того ж серебра и стакан, сработан из

бука,

Внутренность в нем была желтоватым промазана

воском.

Долго ли ждать; с очага появились горячие яства.

Вот убрали вино незначительной старости, чтобы

Место очистить на время вторичной чреде угощенья.

Тут орех, в перемешку тут финик морщинистый с

фигой,

Сливы в корзинах и с ними душистые яблоки

рядом.

Так же и гроздья, что с лоз, разукрашенных

пурпуром, сняты.

Сот посреди золотой. Ко всему ж добродушные

лица,

И при этом хлопот и вместе радушья немало.

Видят они между тем, что, сколько ни черпают,

чаша

Все наполняется, – тотчас вино прибывает.

Чудо приводит их в страх; и, руки воздевши,

взывают

И Бавкида с мольбой и сам Филемон устрашенный.

Просят прощенья за стол и скудное все угощенье.

Был единственный гусь, двора их убогого сторож,

В жертву гостящим богам заклать его старцы

решили.

Он, проворен крылом, изморил удрученных годами,

Долго шнырял он от них и словно ушел под

защиту

К самым богам. Его убивать запретили владыки.

– «Боги мы, сказали они, оплатят соседи

Карой заслуженной грех, но дастся вам быть

непричастным

Этому злу, только вы свой кров немедля покиньте,

Да ступайте за нами и следом в гору идите

Вместе». – Послушались оба и стали, опершись на

палки,

Долгий подъем проходить по дороге, взбирался

к верху.

Не дошли до вершины настолько, насколько до разу

Может стрела прилететь. Оглянулись, и все

увидали

Погруженным в болото, а их только кровля

осталась.

Вот, покуда дивились они, о соседях жалея,

Хижина старая их, в которой двоим было тесно,

Превратилася в храм; колоннами стали подпорки,

Зажелтела солома, и крыша стоит золотая.

Двери стали резные, и мрамором землю покрыло.

Тут Сатурний сказал, обращая к ним лик

благосклонный:

«Праведный старец и ты, жена достойная, ваши

Изреките желанья». С Бавкидой сказавши два

слова,

Передал сам Филемон их общие мысли

бессмертным:

«Быть жрецами и стражами вашего храма желаем

Мы, а так как в согласье мы прожили годы, то

пусть нас

Час все тот же уносит, пускай не увижу могилы

Жениной я, И она пускай меня не хоронит».

Как просили, сбылось; покуда жизнь длилася, были

Стражами храма они. Когда ж, ослабевши от века,

Раз у священных ступеней стояли они, повествуя,

Что тут на месте сбылось, увидал Филемон, что

Бавкида,

А Бавкида, что стал Филемон покрываться

листвою.

Вот уж под парою лиц поднялися макушки, тут

оба

Как могли, так друг другу вместе сказали:

«Прощай же,

О супруг, о супруга», – и ветви закрыли им лица.

Кажет прохожим поныне еще Тиании житель

Два соседних ствола, исходящих от корня

двойного.

Мне старики достоверные, не было лгать им

причины,

Так рассказали. При том и сам я видел, висели

На ветвях тех венки; и, свежих повесив, сказал я:

«Кроткие милы богам, кто чтил их, сам будет

в почете».