— Это из вашей электронной почты, командир? — спросил он.

Рис даже не пытался скрыть ярость в глазах, когда посмотрел сначала на Стаббса, а затем на занервничавшего агента Бриджера.

— Возможно, лучший вопрос звучит так: какого хрена вы читаете мою личную переписку?

— Я спрошу еще раз, командир: это из вашей почты?

Одно из первых правил допроса: всегда знай ответ на вопрос прежде, чем его задать. И это определенно был не опрос. Это был допрос.

— Это частная переписка между мной и моей женой.

— Не только с женой, командир, но и с представителями академических кругов касательно текущих военных операций в Афганистане.

Рис едва сдержался, чтобы не закатить глаза.

— Вы имеете в виду доктора Анну Скотт из Высшей военно-морской школы и доктора Дэвида Эллиота из Университета Джонса Хопкинса? Экспертов по повстанческим движениям и международным отношениям?

— Что вы имели в виду в этой выделенной фразе? — спросил Стаббс, игнорируя вопросы Риса и указывая на распечатку. — Здесь сказано: «Я сомневаюсь, что тактические цели вообще соответствуют нашему национальному стратегическому видению».

— Это значит ровно то, что там написано.

— А как насчет этой фразы? — снова спросил агент Стаббс. — Позвольте, я сам прочту. Вы писали Анне Скотт девятого апреля, цитирую: «Я не смог бы сегодня инициировать операцию по задержанию пешехода, переходящего дорогу в неположенном месте, имея тот объем и качество разведданных, с которыми мы вторглись в Ирак». Конец цитаты.

— Послушайте, Стиббс, — начал Рис, намеренно коверкая фамилию допрашивающего, — Анна Скотт — мой близкий друг и один из ведущих мировых авторитетов в области повстанческих и контрпартизанских войн. Она провела большую часть жизни «в поле», погружаясь в сложности революций, в отличие от тех, кто на самом деле диктует политику.

Стаббс протянул руку к диктофону и нажал «стоп». Рис сразу понял, что сейчас будет.

— Командир Рис, не для протокола: какие у вас отношения с доктором Скотт?

Невероятно.

— Исключительно профессиональные, Стиббс. Вам следовало бы это знать, раз уж вы перечитали всю мою личную почту.

— Понятно, — он снова нажал кнопку записи. — И как вы объясните тот факт, что вы, будучи кадровым офицером ВМС, активно ратуете за политические убийства?

— О чем вы вообще говорите? — недоверчиво спросил Рис.

— Еще в 2014 году вы писали доктору Дэвиду Эллиоту и предлагали точечные ликвидации в качестве жизнеспособной государственной политики, выступая при этом как официальное лицо, что является нарушением Единого кодекса военной юстиции.

Рис переводил взгляд с одного агента НКИС на другого. Если бы ситуация не была такой серьезной, это показалось бы комичным.

Рис провел множество дискуссий с экспертами в области военного дела. Он считал своим долгом как офицера постоянно изучать профессию, сопротивляться групповому мышлению, ставить под сомнение догмы и искать самых знающих людей в индустрии. Он хотел идти в бой максимально подготовленным. Это был его долг перед подчиненными. Его долг перед их семьями, перед миссией и перед страной.

— Я закончил разговор с вами, идиотами. Я могу идти?

— Не планируйте возвращение домой в ближайшее время, — сказал Стаббс, откидываясь в кресле и выставляя напоказ свой упитанный живот. — Нам потребуется время, чтобы разгрести этот бардак. Вы официально находитесь под следствием по обвинению в подрывной деятельности, разглашении секретной информации и нарушении статьи 133: поведение, недостойное офицера.

Стаббс произнес всё это без особых эмоций, словно на автопилоте.

Рис медленно встал. Бриджер выглядел так, будто хотел оказаться где угодно, только не здесь. Стаббс убрал письма обратно в стопку. Когда Рис поднялся, его рука инстинктивно дернулась к правому бедру сзади, где он всегда носил свой табельный SIG P226. Он не мог отделаться от мысли: случись это лет сто пятьдесят назад, правительству сейчас пришлось бы искать двух новых федеральных агентов.

ГЛАВА 4

Доктор Питер О’Халлоран излучал уверенность человека, достигшего вершин в своей профессии. Спустя несколько недель после 11 сентября 2001 года доктор О’Халлоран передал бразды правления своим процветающим центром хирургии позвоночника команде коллег и ушел в армию — он чувствовал, что это его долг.

Будучи одним из лучших вертебрологов в стране, Питер оперировал всех: от профессиональных атлетов на пике карьеры до стареющих политиков, искавших избавления от постоянных невралгических болей. Он знал, что в этой войне будет много тяжелых ранений, и хотел применить свои недюжинные навыки, чтобы спасать жизни. Ему быстро оформили вейвер — разрешение на обход возрастных ограничений, — и вскоре, к вящему неудовольствию жены и детей, доктор Питер О’Халлоран превратился в подполковника резерва армии США. В итоге он стал проводить в форме в Ираке и Афганистане гораздо больше времени, чем в своей клинике в Ла-Хойе, штат Калифорния.

Прошло всего два дня после засады и последующего допроса, и физически Рис был готов покинуть госпиталь. Перед окончательной выпиской его попросили зайти к О’Халлорану. Старшая медсестра смены проводила его в кабинет хирурга. О’Халлоран тепло поприветствовал Риса и жестом пригласил сесть. Врач развернул кресло к компьютеру, выбрал файл и повернул монитор так, чтобы Рису было удобнее. На экране появилось изображение — явно снимок мозга. Он сразу напомнил Рису черно-белую картинку с тепловизора (FLIR), которую они использовали на поле боя: светящиеся белые пятна создавали трехмерный рельеф на черном фоне. Доктор навел курсор на белое пятно на снимке.

— Двоих ваших парней привезли сюда ранеными. Мы боролись за них как могли, но травмы были слишком тяжелыми. В рамках первичного обследования мы сделали сканирование, чтобы определить степень повреждения мозга, и, помимо множества осколков, обнаружили вот это. Это КТ мозга старшины Моралеса. Видите? — Он указал на белое пятно. — Это аномальное образование, которое не является следствием травмы. Патологоанатом, проводивший вскрытие, считает, что это олигодендроглиома — редкая злокачественная опухоль мозга. Лаборатория еще должна подтвердить или опровергнуть подозрение, но он спец в своем деле, и я согласен с его выводами на основании снимков.

Он щелкнул мышью, и на экране появилось второе изображение.

— Это мозг лейтенанта Притчарда. Как видите, здесь опухоль чуть меньше, но характер тот же. Мы с патологоанатомом считаем, что это один и тот же тип. — Появился третий снимок. — А это твой мозг, Джеймс. У нас нет возможности утверждать наверняка, но образование в твоей голове по размеру и форме идентично тем, что у твоих людей. Будь мы в Штатах, я бы немедленно взял биопсию, но здесь это невозможно.

У Риса пересохло во рту. Единственным его желанием в этот момент было оказаться рядом с женой и дочерью.

— Я не хочу, чтобы ты паниковал, Джеймс. Это может быть что угодно, злокачественная опухоль — лишь один из вариантов.

— Что? — пробормотал Рис. — Как… насколько это редко встречается, док? Мне кажется безумием, что у троих парней нашего возраста одновременно находят опухоли мозга.

— Это крайне редко, Джеймс. Частота возникновения такого типа опухолей — примерно 0,3 случая на сто тысяч человек. Лишь два процента всех опухолей мозга относятся к этому виду. Давай предположим, что у тебя что-то другое, раз уж мы не можем провести подтверждение на месте. Но чтобы у двоих бойцов из одной группы, обоим из которых нет и тридцати, был один и тот же тип опухоли… — О’Халлоран покачал головой. — Шансы на такое астрономически малы. Вы с людьми не подвергались воздействию химических или биологических агентов? Не бывали на ядерных объектах, ничего подобного?

— Нет, насколько я знаю. То есть, когда мы только вошли в Ирак, было полно паники по поводу хим- и биооружия, но Притчард тогда, наверное, еще в школу ходил. И, насколько мне известно, всё это осталось на уровне слухов. Одну группу накрыло ипритом, но это было далеко от моего района операций. А что касается этих двоих… ничего необычного.