Когда пыль и дым рассеялись, я разглядела майора Истомина, который стоял с открытым ртом, переводя взгляд с капитана на меня. Вероятно, узнал Каренина и рот открыл лишь для того, чтобы наорать на подчиненного за такой драйв, но тут его взгляд зацепился за меня. Скорее всего, не узнал: видела себя в зеркальце автомобиля, хоть лицо и отмыла, выглядела не ахти. Даже мысль в голове мелькнула, что Каренин целоваться отказывался именно по этой причине. Побоялся — с ведьмочкой, а вдруг через рот своим шаловливым язычком проклятие на него наложу или порчу. Глупости! Если бы что и могла — то только приворот. Вспомнила шарик Пантелеймоновича: вот прям очень бы пригодился.
А вот гимнастерка, которая единственной была похожа на себя, и притягивающее внимание декольте майору явно показались знакомыми, и он на них заострил свое внимание. Особенно на последнем. Сделал шаг в мою сторону, позабыв, что находится на каком-то возвышении, и едва не клюнул носом в землю. Сориентировался мгновенно — на то он и майор. Чтобы не упасть, стал быстро передвигать ножками, в результате чего покрыл расстояние, разделявшее нас, за считанные секунды и придавил своим животом меня к автомобилю, уткнувшись лицом, в силу своего роста, в идеальную подушку безопасности.
Ойкнула. Хотя какой к черту «ойкнула», взвизгнула голосом Бурундуковой. Ребра еще от пинка Каренина не отошли, а тут повторно и снова об дверь, с той лишь разницей, что теперь с наружной стороны. Но и слава богу, майор недолго наслаждался прелестями Бурундуковой (ну да, так и считала их, хотя уже несколько недель они и принадлежали вроде как мне), оторвал голову, но глазами продолжил исследовать то, куда его лицо так удачно приземлилось. Об Синицыну мог и нос сломать, а тут и в самом деле повезло. Самортизировало.
Поднял всё же глаза. Удивлённо-возбуждённые. Сразу и не поняла, от чего: по мне соскучился или из-за того, что сиськи мне лицом помял?
И, слегка заикаясь, выговорил:
— Бурундуковая! Живая!
Я попыталась отодвинуть майора, а когда не удалось, промямлила:
— Не совсем, Александр Николаевич (выяснила у Каренина, как зовут замполита), и если вы меня немедленно не отпустите, умру от асфиксии. У меня уже и первые симптомы проявились: тошнота и лёгкое головокружение.
От чего я могу умереть, даже если майор не понял, то главное уловил: от человека, которого тошнит, нужно стоять подальше, и отступил назад не меньше чем на метр, дав возможность сделать глубокий вдох.
Но освобождение моё длилось недолго. Замполит рассматривал меня меньше минуты, а потом то, что маленький и кругленький, совершенно не помешало ему сграбастать меня в охапку.
Возможно, будь я на шпильках, ему это вот так сходу сделать не удалось бы, но босоножки я оставила на сиденье в автомобиле и стояла по форме вольно, подогнув коленки, он и воспользовался моей беззащитностью. Облобызал и щёки, и по-брежневски трижды приложился к губам, оставив неприятный запах спирта вперемешку с табаком.
Читала у одного классика, что от мужчины должно пахнуть не одеколоном, а именно вот такой угарной смесью. Он бы у жены своей поинтересовался: сильно ли её возбуждают подобные ароматы? Ким Бейсингер после съёмок в фильме «Девять с половиной недель» очень точно охарактеризовала этот момент в одном интервью: целуешься словно с пепельницей, в которую по ошибке плеснули немного дешёвой водки.
Может, они с Микки под конец что-то не поделили, и она ему в отместку такое выдала, но по мне — именно так.
Хорошо хоть майор на каждый поцелуй не тратил больше секунды, а то если бы как мы с Карениным, то отыскал то, что целой ротой разыскивали почти сутки. Бездыханное тело Бурундуковой.
С удивлением обнаружила среди членов президиума, с интересом разглядывающих меня, мымру в своих очёчках от Карла Фредриксена. Кто бы сомневался, что она и сюда пролезет со своим горлопанским голосом! Смотрела на меня поверх очков, как Грейс Кулидж на призрак Линкольна из окна жёлтой овальной комнаты, а потом потянулась к карману и выудила пузырёк с таблетками. Мелькнула мысль, что сейчас завалится на стоящего рядом Валерика, куда ж без него, и бедную скрутит судорогой. Бывший жених (теперь уж точно бывший после горячих губ Каренина), вероятно, тоже об этом подумал, глядя на англичанку, которая косилась в разные стороны, разыскивая себе опору, и на всякий случай отошёл, встав за спиной Истомина. Очередь занял, решив на радостях меня обслюнявить. Разве так встречают внезапно воскресшую невесту?
Майор перевёл взгляд на Каренина и дрогнувшим голосом спросил:
— Женя, ты где её отыскал?
— В ЗИПовой, — раздался за спиной весёлый голос капитана, — сидела на ящиках, ела торт и запивала водой.
Народ вокруг оживлённо заговорил. Я узнала девушку из одного из прибалтийских автобусов, тоже находящуюся среди главных устроителей слёта, но остальные мне были совершенно незнакомы. Да и её узнала по одной причине: очень напомнила мне лицом Наташу, жену «Старого», только в молодости. И хоть в юности Наташу никогда не видела и познакомились мы, когда ей уже хорошо за тридцать стукнуло, — сразу обратила внимание на внешнее сходство ещё там, в расположении части, случайно скользнув по незнакомке взглядом. Девушке было не больше двадцати пяти, и Наташей, разумеется, быть не могла, так как сама Наталья должна была родиться только в следующем, 1978 году. Просто навеяло. Ведь и сам «Старый», муж Наташи, сейчас размазывал сопли и готовился в сентябре отправиться в первый класс. Даже защемило где-то внутри. Теперь, если нам когда-нибудь удастся пересечься, — уже я буду старой.
Задумалась и не заметила, что Валере наконец удалось протиснуться ко мне, даже ручки стал протягивать, но в этот момент между ним и мной втиснулась Люся с мокрым от слёз лицом и смеющимися глазами. Обхватила меня за шею, что-то гундося себе под нос. Я тоже обняла подружку, вероятно, единственную, кто любил Бурундуковую просто так, за то, что она существовала, а не за какие-то особые заслуги.
— Ева, — замполит попытался вклиниться между нами, но, сообразив, что это практически невозможно, обратился ко мне из-за Люсиной спины, — как тебе удалось спастись?
— Товарищ майор, — я криво усмехнулась, — я точно не буду крутить по второму кругу свои приключения. Давайте потом соберёте всех желающих, и я одним махом удовлетворю любопытство каждого.
— Замечательно, — обрадовался Истомин, — я уверен, что после того, как все узнали о твоём поступке, каждому присутствующему здесь комсомольцу будет интересно: что руководило тобой в момент опасности? Какие мысли были в твоей голове, и думала ли ты о том, что можешь погибнуть? И как тебе удалось выбраться из горящего бензовоза, спастись? И, — он нахмурил брови и добавил, — где ты находилась почти двадцать часов, что тебя не могли найти? Пойдём, тут и микрофон есть.
— Но позвольте, — встряла в разговор мымра, — Александр Николаевич, вы ничего не забыли? День открытия слёта, и раз Бурундуковая жива и здорова, наверное, не стоит откладывать это мероприятие на завтра. А о её небывалых приключениях мы можем и в другой день послушать. Никуда не денутся её расказки.
Грубовато, конечно, отнеслась англичанка к моему воскрешению, но в данный момент готова была сама её расцеловать. Стоять целый час и расписывать, как я героически спасалась от огня бегством, совершенно не было никакого желания. К тому же уже темнело. Мне тупо хотелось добраться до душа и снять с себя грязные плавки, которые уже начинали натирать ляжки.
Ну и главное: мы с Карениным не закончили начатое.
Не успела подумать о нём, как капитан оказался рядом и заговорил полушёпотом:
— Товарищ майор, пока не совсем стемнело, было бы неплохо Еву с журналистами свести. Я что-то Жерара не вижу. Пусть они у неё интервью возьмут и снимков понаделают, пока она в таком виде. Вы же понимаете, как это нужно.
Истомин стащил с головы фуражку и потёр лоб.
— Дело, конечно, правильное. Но вот какая заковырка: этот месье Жерар укатил в обед в Симферополь. Машину за ним прислали. Всё пытался выкупить у меня «Комсомолку», ту самую. А потом к Евгению Петровичу пристал. Не знаю, сколько он ему пообещал, но укатили они вдвоём. Ты когда мне рапорты привёз, их уже не было. Но фотограф из «Комсомольской правды» здесь где-то. Пошёл менять плёнку в кассете. Пусть отшлёпает пару кадров.
