— Перевернула шахматную доску и…
— Кажется, я уже говорила, — перебила я, — я поставила ему мат. Он попросил меня никому об этом не рассказывать. Я рассмеялась, а он перевернул доску. Поэтому, если вы настаиваете на другой версии, то, пожалуйста, отложим этот разговор до лучших времён. А лучше забудем навсегда.
— Любопытное любопытство, — передразнила меня Екатерина Тихоновна, — хорошо. Отложим этот разговор до Москвы.
— Почему до Москвы? — тут же поинтересовалась я.
— У меня дома есть шахматы. Покажешь, как ты выиграла, — и она улыбнулась. Ехидно и обаятельно одновременно. — Мне сказали, там всего пять или шесть ходов было сделано. Запомнила, надеюсь?
Подумала: будет время, нужно будет обязательно потренировать такую улыбочку перед зеркалом. Сейчас бы обязательно вернула.
В ответ ничего не ответила, только пожала плечами и откинула кресло назад, чтобы не мешать им переговариваться.
Екатерина Тихоновна поинтересовалась, встретят ли нас в Москве, а Наталья Валерьевна подтвердила и добавила, что машину подадут прямо к трапу. Договорилась она.
Я ей мысленно поаплодировала. Аэропорт в Москве гораздо больше, чем в Симферополе, и если идти пешком от самолёта к терминалу, можно было бы час топать через всё поле, да ещё обходя взлётки и рулёжки.
Я уже начала проваливаться в сон под бубнёж дамочек, когда громкий голос заставил меня открыть глаза.
— Граждане пассажиры! — голос в динамике чем-то напомнил голос Высоцкого. Такой же с хрипотцой, — говорит бывший второй пилот лайнера. Внимательно прослушайте важную информацию. В связи с тем, что командир нашего самолёта в данный момент находится в сонном состоянии и не сможет управлять как минимум ещё несколько часов, сразу оговорюсь: топлива нам не хватит дождаться его адекватных действий. Поэтому мне пришлось взять управление в свои руки. Соблюдайте спокойствие. Наш самолёт ещё некоторое время будет лететь по заданному маршруту, но очень скоро мы изменим курс и направимся в Стокгольм. Для тех, кто вздумает воспрепятствовать, сразу сообщу: пилотировать и посадить лайнер на аэродром смогу только я, в связи с тем, что я единственный, кто может управлять самолётом. Пожалуйста, запомните это. При попытке помешать пилотированию я свалю самолёт в штопор, и на земле ни один специалист не сможет собрать ваши разрозненные части в одно целое. А потому предлагаю просто наслаждаться полётом. Можете не сомневаться, ваша страна обязательно договорится, и вы вернётесь домой живыми и невредимыми. Надеюсь на ваше благоразумие. Вы ведь должны понимать, что для хорошего полёта лётчик должен находиться в прекрасном расположении духа.
Динамики умолкли, зато раздались громкие голоса пассажиров. Дородная тётка ухватила за руку бортпроводницу, которая, похоже, также была удивлена сообщением, и громким, визгливым голосом спросила: «Что это значит?»
Женщины испуганно оглядывались, мужчины приподнимались со своих мест.
— Это что, шутка такая? — крикнул кто-то, сидящий позади нас.
— Товарищи пассажиры, — попыталась успокоить одна из стюардесс, в то время как две другие устремились к кабине пилотов.
— Екатерина Тихоновна, вы слышали? — Наталья Валерьевна наклонилась вперёд и уставилась на мою соседку справа.
И стоило сажать меня в середину, чтобы поболтать между собой. И что за глупый вопрос? Все слышали. Динамик прямо у нас над головой.
Я выпрямила кресло и оглянулась на чувака, который мне изначально показался подозрительным. Он стоял на ногах и словно раздумывал, что в этой ситуации предпринять. А одна рука его находилась в открытой борсетке.
И, пожалуй, именно этот человек в данный момент был опаснее любого террориста. Сотрудник безопасности авиалиний. Слишком молодой, амбициозный. Как и тот, который ранил угонщика в руку вместо того, чтобы выстрелить в голову. Пытался задержать, но закончилось всё взрывом на борту. Самолёт рассыпался в воздухе, и, вопреки прогнозам Натальи Викторовны, выживших не было.
Сейчас выстрел в голову, можно было приравнять к самоубийству.
Наконец сотрудник безопасности принял какое-то решение. Он громко и внятно сообщил, чтобы все, кто находится в самолёте, сели на свои места, наклонились вперёд и сложили руки над головой крест-накрест.
Идиот! Самолёт на десятикилометровой высоте, и если мы свалимся в штопор, как пообещал пилот-угонщик, до земли никто не долетит живым. Ни один лайнер не приспособлен к таким перегрузкам. Развалится ещё в воздухе, и вниз доберутся фрагменты тел. А для того, чтобы эксперты потом не возились с опознаванием, всё-таки ДНК пока отсутствует, лучше бы посоветовал всем пассажирам страницу из паспорта с фотографией вырвать и засунуть себе в задницу. По статистике, она самая безопасная часть тела и всегда оставалась в более-менее исправном состоянии.
А чувак, по возрасту вероятнее всего старший лейтенант, двинулся по проходу, продолжая уговаривать пассажиров занять свои места, потому как основная масса стояла на ногах и возмущённо переговаривалась. Даже начали между собой переругиваться.
— Надо было поездом ехать, — сказала я, — у них перед самолётами огромное преимущество. Их не захватывают террористы, не пытаются угнать в чужую страну, и там можно ехать лёжа. — А когда обе женщины уставились на меня, как на оглашенную (ну конечно, для комсомолки это ни-ни), я стрельнула глазами сначала в одну, потом в другую и добавила: — В случае аварии велика надежда, что вас будут хоронить в открытом гробу, и родственники нормально смогут попрощаться.
Глаза у дамочек приняли форму иллюминаторов. И это от моих слов? До них не дошло, что мы находимся в глубокой заднице?
К О Н Е Ц
