Я наблюдал за всем этим, затаив дыхание, будто боясь, что меня заметят. Одновременно проследил по тонкой соединительной нити из эдры, где находится Око…

— Да что с тобой, Богдан? — снова окликнул меня Путилин.

Открыв, наконец, глаза, я выдохнул:

— Она здесь! Километра три на юг, по дороге к крепости!

Ответа Путилина не дождался — врубил Аспект Ветра и на бреющем, над самыми верхушками деревьев, понёсся к Оку.

На этот раз ты от меня не уйдёшь!

Интерлюдия

Карагай

Чтобы стать хорошим охотником — мало метко стрелять. Мало уметь выследить добычу в тайге и бесшумно подкрасться к ней. Нужно уметь ждать. Без терпения всё остальное может оказаться бесполезным.

Так говорил Улакчи-абай, учивший её держать лук и выстругавший для неё первые стрелы. Тогда Карагай была совсем юной, и эти напутствия казались ей пустой болтовнёй. По-настоящему оценила она слова старика только много лет спустя, но прежде пришлось не раз обжигаться и терпеть неудачи.

Терпение давалось ей с трудом — отец-ветер слишком легко раздувал огонь в её груди. Из-за этого ей тесно было в родном улусе, скучно видеть одни и те же лица вокруг. Её всегда тянуло куда-то вдаль, к неизведанному. Она даже сама не могла объяснить — к чему.

С ранних лет она могла неделями пропадать в тайге, уходя далеко от обжитых мест. Находила драгоценные сэвэн-тасы, сердцекамни, которые русские называют эмберитом. Добывала самую ценную пушнину — с напитанных эдрой животных, охотиться на которых решается далеко не каждый зверобой. Брала не только ледяных куниц и чернорогих оленей, но и редких голубых лисов, и седогривых волков-одиночек размером с доброго телёнка. А однажды, столкнувшись с огромным изменённым шатуном, не сбежала, а завалила его — слишком уж близко он был к её зимовью, так что нельзя было оставлять его за спиной. Из груди косолапого потом вырезала сэвэн размером с кулак.

Впрочем, с тем медведем ей помогла Иччи. Без неё Карагай вряд ли осмелилась бы.

Иччи. Кажется, сам отец-ветер свёл их вместе. Карагай нашла её ещё котёнком, в покинутом логове, устроенном в дупле огромного дерева. И уже через через пару зим стало понятно, что это не простой зверь. Большая кошка тоже отмечена духами леса, как и сама охотница.

Таких, как Карагай, в сибирских племенах называют по-разному. Некоторых — батырами, но это слово больше подходит мужчинам-воинам, могучим и свирепым в бою. Чаще говорят «кутлук-кеши» или «куттаган». «Кут» — это душа, дар духов, семя, вкладываемое ими в человека. Семена эти даруются каждому, однако лишь у немногих они начинают прорастать, образуя связь с духами. У Карагай это проявилось уже в раннем детстве, хотя она далеко не сразу поняла это. Но дедушка Улакчи смог разглядеть в ней зачатки Дара и направить по нужному пути.

— У животных тоже есть кут, — учил её Улакчи-абаай. — Как и у людей, и у шолмосов, и у мэнквов, и у айн, и у яг-мортов, и у всех прочих, что живут в тайге. Душа, покинув тело умершего человека, может потом переселиться в шолмоса, или в волка, или вообще в дерево. Для духов природы все мы — их дети.

Карагай помнила об этом, и потому к Иччи относилась не как к зверю, а как к младшей сестре. Они стали охотиться вместе, и очень быстро так привыкли друг к другу, что не расставались ни на день. Даже когда Карагай возвращалась в улус, рысь следовала за ней и спала в ногах, как обычный пёс. Родичи поначалу относились к ней с опаской, но потом успокоились. Только собаки нервно рычали каждый раз, когда она слишком приближалась.

Так и жили они — человек и зверь. Надолго уходили на охоту, ночевали, согревая друг друга своим теплом, и делили добычу по справедливости. Прежде, чем снять шкуру с очередного оленя, Карагай вырезала из туши большой кусок печени и самые мягкие, вкусные куски мяса. Нередко и сама Иччи, задушив зайца или молодую козу, притаскивала её сначала хозяйке, будто угощая. Бывало, что подарок приходился весьма кстати, и Карагай зажаривала мясо на вертеле и варила похлёбку на костре.

Эти долгие походы вдвоём в тайгу стали для неё такими привычными и естественными, что казалось — это и есть главная часть её жизни. Они с Иччи уходили всё дальше, порой за сотни вёрст от Пачалги. Даже зимой Карагай не боялась, что в походе её застигнут морозы. В тайге десятки маленьких охотничьих зимовий, в которых можно укрыться. Некоторые из них обустроила она сама.

Ну, а главное — отец-ветер всегда защитит её. Даже в самую жуткую метель она найдёт верный путь, и холод ей нипочём. В тепло, к людям она возвращалась только по одной причине. Потому что её ждали.

Улакчи-абай уже давно был так слаб, что не мог охотиться, и разве что в тёплые месяцы выходил на берег Чулыма с удочкой. Тилимчек-апа и вовсе почти не покидала улуса — у неё уже много лет болели колени, и она большую часть времени проводила в одыге — землянке, укреплённой жердями из камнедрева, с маленькой, но жаркой печкой, сложенной из камней и обмазанной слоем глины.

Жили старички хорошо — Карагай приносила столько добычи, что можно было закупать всё необходимое в Тегульдете, даже по их грабительским ценам. Дедушка Улукчи и бабушка Тилимчек были её единственной семьёй, хоть и не были по-настоящему родными. Настоящих своих родителей охотница не помнила, да и другие жители улуса тоже. Говорили, что пришли они откуда-то из дальнего улуса, к северо-востоку от Тегульдета. Кое-кто шептался, что не просто пришли, а сбежали. Дочку, которой на тот момент было годика два, им пришлось оставить — была зима, ударили лютые морозы, и такая малютка не выдержала бы дороги.

Наверное, родителям пришлось так сделать. И может быть, они потом собирались вернуться, но что-то помешало им. Карагай пыталась выяснить подробности, но безуспешно. Разыскать поселения в указанной стороне ей тоже не удалось. Чем дальше она забиралась от Чулыма, тем гуще и опасней становилась тайга.

Со временем она забросила эти поиски. В конце концов, не так уже важно, откуда ты родом. Пачалга стала для неё домом, Улукчи-абай и Тилимчек-апа — её семьёй, а походы в тайгу — её ремеслом. Всё было просто и понятно. Пока однажды, не вернувшись в родной улус, Карагай не нашла там лишь занесённые снегом одыги и свежую общую могилу на окраине.

Это изменило её. Карагай была опытной охотницей, и ей много раз доводилось отнимать жизнь. Но делала она это без упоения, порой даже жалея свою добычу. Впервые в жизни в ней пробудилась жажда крови. В жилах клокотала холодная ярость, которую не удавалось унять уже много дней. Даже кровь Реброва — главного палача Пачалги — не смогла её затушить.

Может быть, она утихнет, когда мертвы будут они все. Все до единого.

Отец-ветер донёс до её слуха звуки, которых она давно ждала — со стороны распадка, по которому пролегала дорога к карьеру с гром-камнем. Всадники. Несколько. Тяжелое дыхание и фырканье встревоженных лошадей, бряцанье амуниции, обрывки фраз на русском. Казаки из гарнизона!

Обернувшись ветром, Карагай быстро и бесшумно полетела сквозь кустарник. Следов за ней оставалось, снег лишь слегка клубился, будто потревоженный позёмкой. Выбежала к самому обрыву над дорогой, догнав Иччи. Рысь замерла, принюхиваясь — похоже, тоже почуяла приближающихся всадников.

Выскользнув из объятий отца-ветра, Карагай остановилась рядом с напарницей, ласково потрепала её по мохнатому загривку. Ей даже не пришлось для этого сильно наклоняться — Иччи была гораздо крупнее и мощнее обычной рыси. Они вдвоём, замерев, вглядывались в дорогу внизу.

Едва из-за поворота показался первый всадник, сердце в груди Карагай забилось, будто пойманная в силок птица.

Атаман! Сам начальник Тегульдетской крепости! Она и не надеялась на такую удачу — обычно он прячется в остроге, окружённый охраной. Сейчас движется тоже в сопровождении нескольких вооружённых казаков. Но это ему не поможет.

Эти мысли ещё только промелькнули в голове, а руки уже сами собой сдёрнули лук с держателя на спине, подтянули ремни на груди так, чтобы колчан со стрелами сдвинулся вперёд, под правую руку. Карагай провела пальцами по оперениям стрел — легонько, будто гладя по голове непослушного вихрастого мальчишку.