Мать моя растревоженная кивала и соглашалась. Того требовали правила вежливости. Но мне ясно было, как уходящий день, что за показным спокойствием перекатываются волны смятения.

Не помогали увещевания ответственных представителей студии. Да что там, даже подвешивание таблички с пожеланием у входа в храм неподалеку от первой съемочной локации не помогло. А ведь хвойное дерево выглядело основательно, и продавец табличек с иероглифом «удача» внушал доверие…

Меня лично если что и напрягало, так это праздношатающиеся. Наш «караван» невозможно было не заметить, с учетом всей техники и разнообразного скарба. Неудивительно, что за нами вслед увязались люди.

Сначала молодая парочка, затем группка туристов (из местных), затем ещё и ещё народ… У павильонов над водой к группе присоединилось несколько шахматистов. Им наши — согласованные с управляющими парком службами — съемки помешали закончить игру.

«Людям нечем заняться?» — мысленно спрашивала я.

И сама же себе отвечала: очевидно, нечем. Точнее, ничем более интересным, чем наблюдать за съемками динамичных хореографических номеров.

Дуду тоже в сторону растущей кучки «кожаных» поглядывала. Хвост-смайлик с момента входа в парк не улыбался.

Цитрусовые работники деликатно и аккуратно обозначали границы допустимого. В упор к месту съемок не пускали. Самое близкое — на пять метров. Но это у пяти павильонов несложно перегородить мостики людьми. На площади с аркой иная ситуация.

На фоне всего этого особо даже не удалось полноценно полюбоваться красотами. А ведь в парке столько восхитительного!

Но и грустного тоже… В одна тысяча девятисотом парк сильно пострадал. Альянс восьми держав (и Россия в том числе) при подавлении восстаниях отрядов «гармонии и справедливости» вел бои в Бэйцзине. С успешным — для альянса — завершением.

Многое было разрушено, безвозвратно утеряно. Ещё больше — украдено. Поднебесная ещё и контрибуцию выплатила.

«Зимний дворец», Бэйхай, существенно пострадал тогда. И — уже новый — летний императорский дворец. Тот, где мы снимали рекламу минеральных вод Куньлунь.

А старый летний дворец, Юаньминъюань был разграблен и сожжен еще раньше, во время Второй опиумной войны. Пожар длился три дня и три ночи. От прекрасных дворцов и павильонов дошли до наших дней дошли только изображения.

Его руины — боль и память.

А в былые времена летняя и зимняя резиденции были красивы и сияли, словно две жемчужины.

Оставим. Прошлое — в прошлом.

Мироздание поручило мне возвращать гармонию в настоящем.

Вот на этом и сосредоточимся.

По дороге мы миновали так много всего, достойного тщательного и вдумчивого осмотра. Но раз мы тут по работе, о любованиях речи не шло. Так, немного коротких информативных справок по ходу движения. В храмы и обители не заходили. Возможно, однажды…

Одно строение влекло к себе мой взгляд. Правда, сразу я спросить не успела. Тогда представители студии спешили вглубь парка, а на ходу обсуждались другие вопросы. Тут же, пока расставляли оборудование и решали, где будет массовка, я решила отвлечь мамочку.

А то снова лоб напряжен и губы сжаты. Пока развлекает доченьку историческими справками, меньше волнуется.

Белое здание непривычного вида трудно не заметить. Оно расположено на вершине Нефритового острова. И отлично просматривается с разных ракурсов.

— А что это такое? — детский вопрос звучит абсолютно невинно.

— Байта, — молниеносно отвечает Мэйхуа. — Белая дагоба.

Дальше следует путаное объяснение, что такое дагоба. Уясняю для себя, что это буддийское сооружение. Вроде как близкое с пагодой, но не пагода. Ступа, но не совсем… Я запуталась. Возможно, потому, что не особо вслушивалась.

Меня больше зацепил крохотный — едва заметный эпизод. Когда мама говорила, что Байта дважды была восстановлена. Оба раза после землетрясений. В семнадцатом веке — отстроили праведные и трудолюбивые китайцы уже в следующем после природной катастрофы году. И после землетрясения в тысяча девятьсот семьдесят шестом ещё разок реконструировали.

Второе — совсем недавнее. Мамочка его даже застала — крошкой совсем. Я же видела год её рождения в документах: Лин Мэйхуа родилась на год раньше, чем случились те мощнейшие подземные толчки. Разрушения от повторных толчков затронули и столицу (от Бэйцзина до Таншаня сто сорок километров).

Говоря про Таншань, мать моя отвернулась и опустила голову.

Что это было?

Печаль об унесенных катастрофой жизнях сограждан? Или что-то личное?

— Госпожа, нам нужно поправить макияж сестричке Мэй-Мэй, — столь несвоевременно возникла рядом Чу-три. — Мне сказали передать.

— Конечно, — ровно и спокойно отозвалась Мэйхуа.

В голосе — ни намека на скорбь или иные сильные эмоции.

Но зачем тогда отворачиваться?

— Идем, — тяну руку к Чу Юмин.

В рамках мер безопасности, ну и немного потому, что эта милашка мне нравится. Некая безотчетная симпатия. Может, так и действует на людей внешняя красота?

А может, дело в ямочках на щеках, когда та улыбается? Или в простоте и удивительной с учетом её прошлого рода деятельности наивности? Словом, в красоточке Юмин эта ворона видит живую плюшевую игрушку. И не отказывает себе в удовольствии лишний раз её тиснуть.

Забавный момент: все наши Чу мелькнут в рядах массовки в этой сцене. Пришло меньше людей, чем должно было. Лимоны с кислыми лицами уже перетерли этот неприятный инцидент. Сошлись на том, что все незанятые непосредственно в съемке танцев сотрудники изобразят восторженных зрителей.

Причем Дуду тоже там будет. Вообще, вход в парк Бэйхай с собаками, особенно крупными, не приветствуется. Могут просто вежливо попросить на выход. Но для нас сделали исключение. И теперь Чу-два прогуляется с Фасолинкой по мосту. Вроде как случайная прохожая увидела вау-представление и обомлела.

Даже так, с привлечением стаффа, нужного количества не набирается. Так что, когда наш «хвост» из прибившегося по ходу следования «каравана» народа приглашают на площадку, я не сильно удивляюсь. Их поставят в задние ряды и велят хлопать и кричать по команде. Задача наипростейшая, любой справится.

— Какая же куколка наша Мэй-Мэй!

Неподдельное восхищение от стилистки, уже не в первый раз высказанное, сбивает с мыслей о плотности зрительского кольца вокруг площадки.

— Это заслуга родителей, — качаю головой. — И ваша заслуга тоже.

Ответная похвала вызывает смущенные писки. Не приучены тут люди принимать комплименты. Я и сама потихоньку перенимаю местные реакции. Как минимум, это нужно, чтобы не выделяться ещё больше.

Раньше на комплименты самый частый ответ Киры Вороновой был: «Я знаю». Здесь же, в качестве Ли Мэйли, такого просто не поймут. И прослывет эта ворона грубой и невоспитанной. Оно мне надо, чтобы про моих замечательных говорили, будто они не в состоянии достойно воспитать ребенка?

Очевидно, нет.

— Мэй-Мэй готова? — подскакивает к нам помощник режиссера. — Мы вот-вот начнем.

Начнем мы с репетиции. Здесь танцоры работают вполсилы, поддержки и трюки только обозначают, но не выполняют полностью. Это нужно для корректировки. Камеры, свет, отражатели, а еще и обдув для создания ветра запустят и будут по ходу настраивать.

Вижу краем глаза недовольные рожи среди массовки. Как бы начхать: добровольцев звали цитрусы. А то, что на прямую просьбу редкий китаец ответит отказом, не мои трудности.

Но отчего так неприятно? Словно меня уличили в халтурной работе.

Не важно. Выбрасываем лишние мысли из головы. Репетицию сочли успешной. Минут десять на внесение быстрых изменений, и вперед. С песней! Бодрый танцевальный трек ставит ди-джей.