Мои планы на новогодние каникулы: уютное шале в горах, кофе, книга и одиночество разбитого сердца.

Реальность: ошибка при бронировании и наглый сосед, который пьет МОЙ кофе, шумит по ночам и ходит полуголым.

Объявлена война. Месть будет сладкой.

Но почему с каждым днем мне все труднее его ненавидеть? Почему его улыбка согревает лучше камина? И почему я боюсь, что после Нового года он исчезнет из моей жизни?

Семь дней. Один домик на двоих. Слишком много… всего слишком много!

Существует несколько кругов ада, не упомянутых Данте.

Например, аэропорт Шереметьево в пятницу вечером накануне новогодних праздников, когда твой рейс задерживают на пять часов. А ты сидишь в зоне вылета с разбитым сердцем, разряженным телефоном и кофе за пятьсот рублей, который на вкус как растворимая подошва.

Или вот еще: когда ты двадцать один год хранишь себя для единственного.

Для того самого, для любви всей своей жизни – читаешь романы, веришь в сказки, отшиваешь всех парней в университете, потому что «я ищу серьезных отношений, а не интрижек на одну ночь».

А потом приходишь на два часа раньше и видишь, как этот «единственный» трахает рыжую стерву из своего отдела продаж. В твоей постели. В твоем розовом халате с единорогами.

Три дня назад.

Прошло три дня, а я все еще чувствую, как внутри все обрывается каждый раз, когда я вспоминаю выражение лица Кирилла. Не вину. Не раскаяние. Скорее… раздражение. Типа: «Ну вот, опять ты все драматизируешь, Аврора».

Приукрашиваю. Ага. Простите, что помешала вам весело проводить время в моей квартире, на моих простынях, которые я, кстати, стирала позавчера.

Но ладно. Проехали. Кирилл остался в прошлом вместе с моими иллюзиями о любви, верности и вообще о том, что мужчины – это нечто большее, чем приматы с бушующими гормонами.

И вот я здесь. В аэропорту. Жду свой чертов рейс уже четыре часа сорок минут.

На табло по-прежнему горит надпись «Рейс задерживается». Рядом со мной женщина с тремя детьми, младший из которых орет так, будто его режут. Старший размазывает шоколад по креслу. Средний бьет ногами по моей сумке. Женщина листает ленту новостей в телефоне и делает вид, что это не ее дети.

Я считаю до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. Не помогает.

В туалете закончилась туалетная бумага. В кафе закончились нормальные сэндвичи, остались только с тунцом (фу) и вегетарианские (тоже фу, но по другим причинам). У меня болит голова, ноют ноги, и я всерьез подумываю о том, чтобы просто взять такси и ехать в горы восемь часов по трассе.

Но нет. Билет куплен. Багаж сдан. Я дождусь этого чертова рейса, даже если придется встречать Новый год прямо в зоне вылета.

Наконец – НАКОНЕЦ-ТО! – объявляют посадку.

Вскакиваю, хватаю сумку, бегу к выходу, чуть не сбив старушку с тележкой. Извините, бабуля, но я провела в этом аду четыре часа сорок семь минут не для того, чтобы опоздать на свой рейс.

Самолет, конечно, тоже не подарок.

Эконом-класс (Кирилл решил сэкономить, козел). Узкие кресла. Кондиционер либо не работает, либо кто-то выставил его на «арктический холод».

Передо мной садится мужик в спортивном костюме (почему мужчины в спортивных костюмах всегда выглядят подозрительно?), от которого разит перегаром и одеколоном. Причем одеколоном так, будто он не просто побрызгался, а искупался в нем. Полностью. С головой.

Запах бьет в нос с такой силой, что у меня слезятся глаза. Отлично. Просто замечательно.

Мужик откидывает спинку кресла – естественно, на полную, так что она упирается мне в колени, – и через тридцать секунд начинает храпеть.

А позади меня, как я и подозревала, садится та самая женщина с тремя детьми. Младенец кричит еще до взлета. Я закрываю глаза и представляю, как душу рыжую в моем розовом халате с единорогами. Медленно. С чувством.

Лучше. Так гораздо лучше.

Полтора часа полета превращаются в марафон на выживание. Младенец орет без перерыва, я уже выучила все оттенки его плача – от «мне скучно» до «я сейчас взорвусь». Мужик впереди продолжает храпеть, а его одеколон, кажется, становится только сильнее. Средний ребенок сзади с завидной регулярностью пинает мое кресло.

Сжимаю подлокотники и мысленно повторяю мантру: «Скоро горы. Скоро тишина. Скоро я окажусь в шале, где никто не орет, не храпит и не воняет одеколоном». Только я и природа.

Когда самолет наконец приземляется, я готова расцеловать землю.

Аэропорт в горах маленький, провинциальный, но – о чудо! – там пахнет хвоей и глинтвейном. В углу стоит елка, увешанная деревянными игрушками. Звучит рождественская музыка – не навязчивая попса, а что-то уютное, с бубенцами и колокольчиками.

Забираю багаж, выхожу на улицу – и мороз бьет в лицо так, что перехватывает дыхание. Минус пятнадцать. Но не московские промозглые минус пятнадцать, когда ветер пронизывает насквозь, а какие-то правильные, сухие, бодрящие.

Снег хрустит под ногами. Воздух пахнет елями и чистотой. Впервые за три дня что-то внутри оттаивает.

Трансфер до курорта занимает двадцать минут. Микроавтобус едет по серпантину, а за окном разворачивается зимняя сказка: заснеженные ели, горные вершины, подсвеченные закатным солнцем, маленькие деревянные домики с дымящимися трубами. Где-то вдалеке видны освещенные лыжные трассы – крошечные фигурки спускаются вниз, оставляя за собой снежные шлейфы.

Курорт «Хрустальный пик» встречает гирляндами, фонарями в старинном стиле и огромной елкой на центральной площади. Вокруг нее – деревянные домики с рождественской ярмаркой: глинтвейн, жареные каштаны, имбирные пряники, вязаные варежки и шапки.

Пахнет корицей, медом и хвоей. Играет живая музыка – кто-то поет старые рождественские песни под гитару. Дети катаются с ледяной горки, визжа от восторга. Влюбленные парочки гуляют под ручку, пьют какао из больших кружек. Где-то смеются, где-то чокаются бокалами.

Меня от всей этой праздничной идиллии сейчас немного мутит – не потому, что я Гринч, а потому что еще три дня назад я планировала быть здесь с Кириллом. Планировала гулять под ручку, пить какао, жевать пряник и смеяться.

А теперь я здесь одна.

Ну и пусть. Зато никто не испортит мне каникулы. Никаких ожиданий, никаких разочарований.

Администратор на ресепшене – миловидная девушка с бейджиком «Алена» – улыбается так, будто я ее лучшая подруга:

– Добро пожаловать в «Хрустальный пик»! Вы Аврора Снежина?

– Да, – я устало киваю, и да, мой папа большой оригинал, Аврора Снежина звучит как бренд минеральной воды, но за двадцать один год я уже привыкла.

– Замечательно! Вот ваша ключ-карта от шале номер семь. Это наш лучший номер – прямо у подъемника, с видом на долину, джакузи на террасе и с камином. Завтраки с восьми до одиннадцати в главном ресторане, спа-центр работает до десяти вечера, прокат лыж – круглосуточно. Если вам что-то понадобится, звоните на ресепшен!

Она протягивает мне ключ-карту, карту курорта и еще какие-то буклеты. Я киваю, бормочу «спасибо» и выхожу на улицу.

Аллея, ведущая к шале, освещена фонарями, по бокам – сугробы, усыпанные искрящимся снегом. Где-то играет музыка, где-то смеются люди. В воздухе кружатся снежинки – мелкие, легкие, как в рождественском фильме.

И вот оно. Шале номер семь. Останавливаюсь и просто смотрю. Это… красиво. Нет, не так. Это охрененно красиво.

Двухэтажный домик из темного дерева с огромными панорамными окнами, из которых льется теплый желтый свет. Заснеженная крыша, с которой свисают гирлянды.

Терраса с джакузи – оно реально дымится на морозе, как в каком-нибудь богемном спа. Фонари вдоль дорожки. Венок из еловых веток на двери.

Позади – освещенные склоны, подъемник с покачивающимися кабинками, розовеющее небо, на котором проступают первые звезды.