◊ ◊ ◊
Вечесловым она звонила каждую неделю. Рассказывала про хлебокомбинат, про Нину Степановну, которая о ней заботится как мать. Про воздух, который в Кратово просто волшебный и похож на селигерский. От приглашения приехать в Осташков на новогодние праздники она со смехом отказалась: «Дед, ты забыл, где я работаю? Хлеб людям нужен и в праздники, а отпуск я ещё не заслужила, кто меня отпустит?»
И удивилась, когда Иван Антонович не стал её уговаривать: «Не приедешь, значит? Ну что ж… На нет и суда нет. Бабушка привет тебе передаёт».
Новый год они встречали вдвоём с Ниной Степановной. Арину она называла дочкой и не слишком с ней церемонилась: еда на комбинате бесплатная, ешь сколько влезет, работа непыльная, выходные через день – поди плохо! Так что и дома потрудиться не грех. Молодая, здоровая, не переломится.
Соседки были другого мнения: «Нинка всё на квартирантку свалила, и стирку, и уборку, и в магазин сходить, и половики вытрясти, и лестничную клетку вымыть. Другая бы ушла давно, а эта терпит. Деваться, видно, некуда».
Работа по дому не утомляла, Арина привыкла к ней у Вечесловых, хотя там её не слишком нагружали, учили всему понемногу, дозированно, как говорил Иван Антонович. Кратово отличалось от Осташкова, как отличается от города любой посёлок, и Арина наслаждалась спокойной как тихая заводь жизнью, казавшейся ей сном – тёплым, дремотно-уютным. Волшебным.
Столичная врач оказалась права, когда заменила Арине лекарство: от новых таблеток наступила длительная ремиссия. И даже работа, с которой она возвращалась не помня себя от усталости, доставляла удовлетворение и радость.
◊ ◊ ◊
Старшим их смены был сын заместителя директора Игорь Ледовский – молодой, обаятельный, темноволосый, немного похожий на испанца, с живыми глазами на худом «породистом» лице. Айка-злая и Айка-сладкая были в него влюблены. На комбинате Игорь числился аппаратчиком приготовления инвертного сиропа, но большую часть дня проводил в закутке, где Арина и Айки «зарабатывали на хлеб».
О кондитерском производстве он знал всё. И смешил девчонок, рассказывая о профессиях, которыми они могут овладеть. «Если будет время» – добавлял Игорь и сам смеялся своей шутке. А Арина смеялась над названиями профессий: глазировщик, дражировщик, купажист пектинового экстракта, машинист сбивальных машин, окрасчик сиропа, халвомес и даже обкатчик клюквы!
К Арине Игорь явно благоволил, интересовался, как она справляется с работой, не сильно ли устаёт, не хочет ли перейти в другой цех.
– У его папашки связи где-то наверху, – просветила Арину Айка-сладкая. – Ба-альшой человек. Сыну квартиру купил в Мытищах, это почти Москва. Бери его тёпленького, пока он вокруг тебя круги нарезает. Будешь Арина Ледовская, нас не забывай, мы тебя всему научили.
– Нужен он мне… Нужен мне его папашка… Нужна мне ваша Москва… – бормотала Арина себе под нос.
К Игорю Ледовскому она не испытывала никаких чувств, кроме благодарности за то, что не ставил её на конвейер, от которого у Арины кружилась голова. По вечерам, лёжа в постели, она подбирала слова, которыми мягко откажет Игорю, когда он позовёт её замуж. Но вышло всё не так.
Подкараулив Арину в коридоре, когда она тащила ведро с горячим сиропом, Игорь заступил ей дорогу: знал, что за сиропом Айки всегда посылали Арину, и часто приходил ей на помощь. Арина улыбнулась. Но вместо того, чтобы взять ведро, Игорь притянул девушку к себе и впился в её губы длинным настойчивым поцелуем. Арина вытерпела поцелуй, вытерла губы и спросила: «Почему?..»
Потому что я тебя люблю, хочу, чтобы ты стала моей женой, скажет Игорь. Что ему ответить? Что Арина не хочет? Что она его не любит? Что Бог есть любовь, а когда в жизни нет любви, то нет и Бога? А Игорь скажет, что это заумь. И что раз он её любит, то любовь всё-таки есть.
Но Игорь сказал совсем другое.
– Хочу поближе познакомиться с твоим хозяйством. Давно хочу.
Арина рассказывала Айке-доброй о бабушке с дедушкой и о даче на Селигере. А та зачем-то рассказала Игорю. Зачем? Он что, хочет в отпуск к ним приехать?! Но как она его представит? Как друга? Он не друг, просто знакомый. Вечесловы всё поймут не так, ещё и поздравлять её вздумают! Господи, что же делать…
Арина поставила на пол ведро, которое устала держать и которое Ледовский так и не взял. И сняла с себя его руки.
– Ты в отпуск к нам приехать хочешь? Тебе Алтынгуль рассказала? Нет у меня никакого хозяйства, это у бабушки с дедушкой – зимний дом на озере, а у меня нет, я… Я им не родная. Но если хочешь, я у них спрошу, можно ли тебе приехать.
– Да я не об огороде, – рассмеялся Ледовский, – я о другом хозяйстве.
– О каком?
– О том, которое у тебя всегда с собой. Которое у каждой женщины. Не понимаешь, что ли? – Игорь развязал поясок её халата. – Я о твоём хозяйстве говорю.
Пошлый смысл выражения дошёл до Арины не сразу. Недоумение сменилось растерянностью, глаза смотрели умоляюще. О чём она его умоляет? Делает вид, что не понимает? Другая бы радовалась, сын замдиректора старейшего в Москве хлебокомбината это не таджик-рабочий…
– Айки сказали, ты девушка у нас? Это надо исправить, и я могу тебе в этом помочь…
Арина пришла в себя. Задыхаясь от ненависти, от слов, которыми её облили словно грязью, в ярости толкнула ногой ведро, сироп плеснулся Игорю на ноги, и тот заорал…
Арину не уволили. Перевели в ночную смену, и теперь она работала с пяти вечера до шести утра следующего дня. Иногда вместо двенадцати часов приходилось работать пятнадцать-шестнадцать. Зато на депрессию не оставалось времени, а на эйфорию не оставалось сил.
К её удивлению, Айки работали вместе с ней. Спали по очереди, расстелив на полу картонку, а двое «бодрствующих» работали за троих. Арина от своей очереди отказывалась: девчонки не берут выходные, чтобы больше заработать, но должны же они спать хоть немного…
◊ ◊ ◊
О «сиропных» последствиях разговора Ледовский-старший так и не узнал. Игорь оказался трусом: испугался, что Арина расскажет о его домогательствах. Начальство относилось к ней по-доброму, а с таджиками-нелегалами были кофликты. Причины такого отношения она выяснила, когда перешла в ночную смену: Арина работала через день по двенадцать часов, нелегалы работали без выходных, то есть вдвое больше, а получали столько же. На Арину бросали косые взгляды и ко всему придирались.
Айка-добрая никогда не повышала голоса и общалась с Ариной на русском. Айка-злая и Айка-сладкая Арину откровенно не любили, болтали при ней на своём языке и тыкали пальцем в её сторону, чтобы понимала, что говорят – о ней. Но в конце концов перестали орать и обзываться, потому что Арина обгоняла их по скорости и по качеству работы.
В её самый первый день на заводе все три Айки одна за другой (сговорились, что ли?) задали ей один и тот же вопрос. Девушек волновало только одно: девственница Арина или нет, в её двадцать два года. Поверила только Айка-добрая. И тихо потом поделилась, что они-то считали всех русских девушек шлюхами, а Арина не вписалась в их картину мира.
Сложнее было с матом. Здесь на нём говорили все, а Арину просто не понимали. Не привыкли. Две тётки, с которыми Арина складывала свердловские плюшки, прямо при ней поспорили, сколько она продержится без мата, неделю или две. И обе не угадали: за полтора года работы Арина так и не начала материться, хотя эмоции испытывала, мягко говоря, разные.
И одержала победу: при ней больше не матерились. Заикались, задумывались, невнятно бормотали под нос, но вслух не выражались. Дополнительным бонусом стала физическая выносливость: двенадцатичасовую смену она выстаивала на ногах с нормальной усталостью. "Раншэ паднос паднят нэ мог, а тэперь шпылька таскат! Маладэц!" – От этой похвалы у Арины запылали уши, а в сердце толкнулась гордость: она здесь своя, её больше не ненавидят.
В апреле с комбината ушли Айки – все три. На прощанье Айка-злая обняла Арину и призналась, что с ней было хорошо работать. Следующее поколение новичков обучала уже Арина – как покрывать пироги глазурью, как начинять маффины, как ставить коробки, чтобы они не падали. Директор отметила ускоренное производство на Арининой «точке» и выписала ей солидную премию, которую Арина отвезла в Осташков Вечесловым. Две недели отпуска, который ей всё-таки дали, она провалялась в гамаке с вышиванием.
