У Вечесловых постов не соблюдали: «Ешь, что на столе, и не привередничай. Ты не в монастыре, ты у себя дома». Арина доела пирожное, облизала пальцы и вытерла их салфеткой. Да в конце-то концов! У неё же праздник, выпускной вечер. Одиннадцатый «А» сейчас, наверное, сидит за праздничным столом и объедается сладостями…

Отдала изумлённым контролёрам свой билет и вышла из зала на улицу. Ноги сами привели к зданию школы. Окна актового зала были ярко освещены, в них мелькали танцующие пары. Во дворе кучками стояли родители. Слава Богу, что Вечесловых здесь нет.

Дождь шёл не переставая – словно оплакивал этот день. Арина поглубже надвинула капюшон и поёжилась. В школьном вестибюле тепло. А плащ промок насквозь, и туфли тоже. Она только высушит у калорифера подол платья и переобуется.

Новые туфли – Арина купила чёрные, лаковые – с платьем смотрелись идеально. Она пойдёт на вечер. Назло самой себе.

Двери актового зала были распахнуты настежь, оттуда рвалась живая музыка (оркестр пригласили настоящий, камерный). Арина вошла. Её обступили девчонки из одиннадцатого «А»: все во «взрослом» макияже, маникюре, на каблуках и в белых платьях.

– Арин, ты чего так поздно… Волосы распустила, тебе идёт! А чего ты с косами весь год ходила? А почему не в белом платье? И туфли чёрные. Арин, ты с ума сошла, что ли?

Через три минуты Арина уже знала, что оркестр играл «старое старьё», под которое никто не танцевал, стояли и подпирали стенки. Что мальчишки ушли в пустой класс, заперлись там, а вернулись пьяные. Что оркестр, воспользовавшись перерывом, тоже, вероятно, остограмился, потому что играл уже «хайпово, лечь не встать», и оба одиннадцатых класса – «ашки» и «бэшки» – танцевали так, что «чикануться можно».

Чикануться и уж тем более лечь не встать Арине не хотелось, и она решила подождать, когда объявят вальс. Через два танца ведущий объявил в микрофон последний танец. Как? Уже последний? Она не собиралась идти на этот вечер, а теперь жалела, а теперь хотела – танцевать. В вишнёвом длинном платье, с вишнёвой заколкой-цветком в волосах. Но к ней никто не подходил и не приглашал. Арина хотела уйти, и уже сделала шаг в сторону дверей, как ей преградил дорогу… пьяный Бадехин.

– Вы всё ещё не в белом? Тогда мы идём к вам. Рр-рыз-решите вас пригласить? Тебя, то есть – поправился Юрка.

Лица коснулось кислое дыхание. Какие помои они пили, запершись в классе? Арина помотала головой и спрятала руки за спину. На помощь никто не спешил. Но есть же дежурные учителя… где же они? Почему они позволяют такое – на выпускном вечере?

– Не хочешь? Ну извини, я подшофе, такое дело… – Юрка пошатнулся, ухватил Арину за руку, и громко рыгнул. – Изз… звини ещё раз.

Сзади послышались смешки и шушуканье. Девчонки! Видят и не спешат помочь – дошло до Арины. Зачем звать дежурного, когда можно так славно развлечься. Любо-мило.

– Ты не подшофе, ты в говно, Юра. От тебя помойкой пахнет. – Арина вырвала у него свою руку и вышла из зала, подобрав подол длинного платья. Бадехин нехорошо смотрел ей вслед.

Сдёрнула с вешалки плащ, схватила сумку с «уличными» туфлями и выбежала вон. У школьного крыльца её ждали Вечесловы. Пришли всё-таки. Как хорошо, что они пришли!

От глаз полковника не укрылось, как Арина испуганно оглянулась на дверь.

– Натанцевалась? А на банкет почему не осталась? И на экскурсию… куда вы там собрались?

– В парк Свободы, потом на пристань «Чайкин Берег», на катере кататься, – скучно ответила Арина.

– На «Чайкин берег»? Пешком? Это далеко, – сказал Вечеслов и протянул Арине зонт.

– Какой парк?! Какой катер в двенадцать ночи? Что там увидишь, в потёмках… – начала было Вера Илларионовна.

Муж сжал её руку:

– Вера… Она сама решит. Уже решила. Да, Арина?

– Я ноги промочила. И… домой хочу.

– Домой, домой, в дождь какое гулянье… Отпразднуем твоё освобождение, – улыбнулся Иван Антонович. – Чаю попьём с тортом и спать ляжем. Мы торт купили… заказали, праздничный. А завтра поедем на аттракционы, душу вытряхнем. Я сто лет не катался. И на Кличен поедем, если силы останутся.

Хорошие у неё опекуны. Не ругают, что на ужин не осталась, а ведь они за него заплатили. И за катер…

Арина поёжилась.

– Замёрзла? Я кофту тёплую тебе принесла, надевай. – Вера Илларионовна стащила с неё плащ, помогла надеть кофту и сама застегнула пуговицы, как когда-то в приюте Святого Пантелеймона. – И сапоги надевай резиновые. Темно, никто не увидит. Или по лужам пойдёшь, в лаковых туфельках?

– Баба Вера… Ты всегда будешь меня любить? И когда мне восемнадцать исполнится, тоже? За меня опекунские платить не будут с восемнадцати, и я вам буду… чужая.

Вера молча размахнулась и крепко шлёпнула внучку.

– Ба-аа! Ты чего! Больно же!

– А чтобы крепче помнила: чужих детей не бьют.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОСЛЕ ДЕТСТВА

«Не допусти, чтобы твоя любовь к ближнему

была короче его несчастья»

/Св. Филарет, митр. Московский/

Глава 17. Учебная практика

– Риточка, подскажи, что нам с Аринкой нашей делать… Она в институт поступать надумала, в московский медицинский. Это далеко. Страшно одну отпускать. Последний год с ней такое творится… Училась хорошо, а ЕГЭ сдала с трудом, чуть не завалила.

– Отсутствие медикаментозного лечения приводит к развитию самых нежелательных последствий. На учёте девочка не состоит, у врачей постоянно не наблюдается, от случая к случаю. Так чего же вы хотели?

– Да какой учёт, Рита! О чём ты говоришь! Она о медвузе с седьмого класса мечтает, психиатром хочет стать, лекарство от биполярки придумать. А на учёт поставить, ей тогда справку не дадут, медицинскую»

– Это да. А как у неё этот год прошёл, спокойно или были стрессы? Что ты молчишь? Были?

Вера вспомнила Заселье. Никиту, с которым Арина категорически отказывалась общаться в весенние каникулы, он приходил каждый день, потом перестал приходить. Как плакала Арина из-за берёзки. Как переживала из-за ЕГЭ и горстями глотала успокоительное. Как убежала с выпускного вечера. Стрессов у девочки было достаточно, а ведь с её заболеванием даже фильмы смотреть можно не все, а только с хорошим концом. Она справилась с собой – ценой истрёпанных нервов, своих и Вериных. Ведь невозможно на это смотреть, на эти её слёзы…

– Стрессы были, конечно, но сейчас вроде ничего… Смеяться стала. Она ж с весны как сомнамбула ходила, а тут – такая целеустремлённость, такая уверенность в себе. И это не эйфория, Рита. Она экзамены сдавать собирается, вступительные. С таким ЕГЭ конкурс точно не пройдёт. Другая бы плакала, а она – сдам, говорит, экзамены и поступлю.

–Вера, это не выздоровление, это ремиссия. Она в любой момент может смениться рецидивом, а девочка будет одна, без вас. И кончится это больницей. Оно вам надо? Вера, уговори её, есть же в Осташкове университет, не медицинский, но высшее образование…

–Ты о «Синергии»? – перебила её Вера. – Он негосударственный, не бюджетный, у нас таких денег нет.

–Ну, как знаешь, Вера. Ты спросила, я ответила.

◊ ◊ ◊

Мечта о медицинском университете не сбылась: Вера Илларионовна серьёзно заболела, гипертония и стенокардия навалились разом, с работы пришлось уйти, а от лекарств, которые надо было принимать каждый день, нарушилась координация движений. К Арининому ужасу, бабушка делала всё пугающе медленно – вставала, садилась, поворачивалась – и часто ложилась отдыхать. В магазины ходить не могла – боялась упасть от внезапного головокружения.

Дедушку после второго инфаркта тоже следовало беречь. Впрочем, полковник так не считал. И уверял Арину, что они справятся, всю жизнь справлялись, никто не помогал, а у неё своя жизнь, и ей надо учиться.

Вера Илларионовна согласно кивала.

Как она будет – одна? Иван Антонович в сентябре уедет Москву, читать лекции в МИФИ: жить вдвоём на две пенсии несладко. Втроём, поправила себя Арина. В будущем году ей исполнится восемнадцать, опекунские выплаты прекратятся. В Твери придётся жить на стипендию, Вечесловы, конечно, этого не допустят и будут присылать деньги, отрывая от себя… Они и так с ней мучились пять лет, наступило время отдавать долги.