– Всё, Аринка, кончилось твоё безделье. Завтра за берёзовицей пойдём, на Устиньин ручей. В нём вода вкуснее, – усмехнулся дед, и Арина не поняла, шутит он или говорит всерьёз.

Берёзу дед выбирал поближе к ручью. Сделав вокруг ствола узкий глубокий надрез, обматывал «рану» полоской марлевого бинта, а концы опускал в банку. Если надрез сделать невысоко от корней, сок лился струёй – холодный, горьковато пахнущий весной. Завтра они с дедом наберут две трёхлитровых банки и принесут домой. Арина с аппетитом уплетала бабушкины пирожки, забыв, что она баобаб.

А ночью не могла уснуть, мучаясь без вины. И сочинила стихотворение. До этого никогда не писала стихов, а тут строчки складывались сами. Стихотворение было прощальным, Арина никому его не показывала, а потом оно потерялось – как потерялась её первая любовь. Она больше не приедет в Заселье. Не увидит Никиту. Никогда.

«Падают звезды на Селигере…

Себе разрешу помечтать.

Желанья сбываются, если в них верить,

Только б успеть загадать…

Я не боюсь здесь насмешливых взглядов,

Чувства скрывать ни к чему.

Здесь даже слов сочинять мне не надо,

Сердцем беседу веду.

Озеро ночью мне зеркалом станет,

Выйду на берег гадать.

И заклинанья шептать не устанет

Мне селигерская гладь.

С солнцем рассыпалось зеркало вдребезги.

К разбитой любви, говорят.

Тонкие ветки цветущего вереска

Тайну мою сохранят».

Глава 16. Дождь

Терять друзей – всегда больно. Даже если они тебя предали. Ведь когда они были друзьями, они не были предателями.

Арина разучилась улыбаться, жила как-то автоматически, в сером мороке безразличия, дома беспрекословно выполняла всё, о чём её просили, и уходила в свою комнату.

– Опять вышивать взялась, а что – не показывает. Зайдёшь к ней, она пяльцы в корзинку убирает, в школу уходит – прячет куда-то, – рассказывала Вера мужу.

Вечеслов прочитал жене суровую отповедь:

– Прячет – значит, не хочет, чтобы мы видели. Может, сюрприз готовит.

– Да ведь она все субботы сидит! Все воскресенья!

– Пусть сидит. Что тебе не нравится? Хочешь, чтобы она с парнями в чужих подъездах отиралась?

Вера замолчала. Спорить с мужем нельзя, даже когда он не прав: после второго инфаркта врачи категорически запретили ему волноваться.

Постучала в Аринину дверь.

– Аринка, я спросить хочу…Ты институт-то выбрала уже? Может, надо репетитора нанять?

– Выбрала. Медицинский. Не надо репетитора, я справлюсь, – улыбнулась Арина.

Высших учебных заведений в Твери насчитывалось четыре: Тверской государственный университет имени Витте, Тверской государственный медицинский университет, Тверской государственный технический университет и Тверская государственная сельскохозяйственная академия. У Веры Илларионовны отлегло от сердца: от Осташкова до Твери на машине два часа, на автобусе три. Автобус ходит редко, зато маршрутки – регулярно. До дома Арина доедет без проблем, в случае чего.

«Случай чего» заключался в наступившей после весенних каникул депрессии, из которой девочку вытаскивали таблетками и капельницей, для чего пригласили врача из Маргаритиной клиники неврозов. Вечеслову врач, по просьбе Веры Илларионовны, сказал, что у девочки расшатались нервы от повышенных нагрузок и что в капельнице витамины. Арине было объявлено: «Больше никакого ансамбля и никаких танцев!», ответом был равнодушный кивок.

Ремиссия, о которой врач говорил, что она «стойко стабилизированная», оказалась временной, и 31 мая наступил рецидив. Арина отказывалась подходить к телефону, плакала, закрывшись в своей комнате, и почти не ела. На вопрос Ивана Антоновича, что с ней случилось, сорвалась на крик: «Да ничего не случилось! Что вы ко мне пристали? Что вы душу из меня вынимаете? Лучше бы в приюте меня оставили, вам спокойнее было бы… Ну что?! Что уставился? Уйди! Без тебя тошно!»

Иван Антонович приступил с вопросами к жене. Скрывать Аринину биполярку стало невозможно. Новость полковник переживал тяжело, пил сердечные лекарства и повторял как заклинание: «Но ведь можно же вылечить? Можно ведь вылечить, что ж мы раньше-то не лечили, Верочка, что ж ты молчала, неужели думала, что у меня любви не хватит на девчонку? Как ты подумать могла!»

Второй инфаркт Вечеслов перенёс на ногах: разрыв сердечной мышцы был микроскопическим и пришёлся по постифарктному рубцу. От госпитализации полковник отказался: «Дома отлежусь, дома и стены лечат». И действительно отлежался и встал.

На домашнем совете Арину решили не трогать. Добиться от неё каких-либо объяснений было невозможно. Хорошо, хоть таблетки пьёт, не отказывается. И занимается, не бездельничает. И не срывается больше, держится, значит, на убыль пошло, радовался Иван Антонович. Вера Илларионовна молчала. Второй инфаркт за пять лет, и оба из-за Арины. Третий, врачи говорят, будет последним.

◊ ◊ ◊

Двадцать пятого мая для одиннадцатых классов традиционно провели церемонию «Последнего звонка». Сюрпризом стал поход в лесничество, где посреди поляны, прямо на траве лежали молодые берёзовые саженцы. Каждый выбрал себе берёзку, чтобы посадить на школьном дворе. За дело взялись с воодушевлением, лопат хватило всем, на вёдра была очередь.

Арина повязала на своё деревце шёлковую ленточку. Пять дней она приходила к берёзке «в гости», гладила по листочкам, поливала удобрениями для плодовых деревьев и обещала заботиться, пока деревце не подрастёт. О детях надо заботиться, а она совсем малышка…

На шестой день берёзка исчезла.

…Пятая, шестая, седьмая… От восьмой, Арининой, осталась ямка, в которую кто-то высыпал содержимое мусорного бака. Рядом валялось грязное пластмассовое ведро с привязанной к дужке зелёной шёлковой ленточкой. Помойная бадья.

В седьмом классе Арина, устав от издевательств Родина сотоварищи, сочинила жестокий стишок. Юрку Бадехина с того дня прозвали Бадьёй (добавляя мысленно «помойная», потому что вслух добавлять было опасно для жизни, как пишут на электрических щитах высокого напряжения). Он помнил обиду пять школьных лет. И теперь отомстил за «помойное» прозвище.

Берёзки вырастут, станут берёзовой рощей, а Арина будет приходить и вспоминать ту, восьмую во втором ряду, которой нет. А могла бы жить, каждой весной просыпаться от зимнего сна, тянуть из земли корнями волшебную живительную воду и гнать её по стволу вверх, к листьям. За что погубили берёзку? За её, Аринины, грехи? Не она начала ту войну, она просто защищалась. Как смогла.

Арина смотрела в небо, где теперь жила берёзкина душа, и шёпотом просила прощения: «Если бы тебя посадил кто-то другой, ты бы сейчас радовалась солнцу… А тебя сломали, как меня».

◊ ◊ ◊

На выпускной вечер она идти не собиралась. Вечесловым сказала, что пойдёт, надела своё любимое вишнёвое платье, выслушала бабушкино недовольство по поводу:

– Все белое наденут, и будешь как ворона. Придумала тоже, в вишнёвом…

– Ба! Я и так ворона, так не всё ли равно, что на мне надето?

– Да Бог с тобой, иди в чём нравится.

Жаль, что никто не увидит – платья. И туфель жаль: на тротуарах после дождя лужи и грязь, а ходить придётся долго… Арина подумала и надела старые, а «бальные» сунула в полиэтиленовую сумку. Сдержала рвущийся из груди вздох, накинула плащ. И заставила себя улыбнуться.

Прохожие оглядывались на девушку в нарядном плаще, из-под которого выглядывало вишнёвое длинное платье. Куда это она – в таком? Арина не замечала взглядов. Первые робкие капли дождя сменились холодными безжалостными струями. Она зашла в ювелирный магазин, где было тепло и сухо, и долго бродила между витринами, рассматривая украшения под бдительным взглядом охранника. На улице Рабочей, в ретроградном кинотеатре «Глобал Синема» купила билет на свой любимый фильм «Ярославна – королева Франции». Выпила в буфете стакан лимонада и съела песочное пирожное, запоздало вспомнив, что сейчас Петров пост.