— Григорий Пантелеич, — подал голос Прошка, заглядывая через плечо. — А почему именно волна?

— Потому что это Волга, друг мой. Река, на берегах которой ей предстоит жить. Волга течет, куда пожелает сама, и сносит все преграды на своем пути.

Я добавил штриховки, углубляя тени.

— Только чего-то не хватает. Характера. Цвета. Волга ведь дама капризная.

— То синяя, то серая, — подхватил мысль подмастерье. — А на закате, когда мы с мамкой на Неву ходили… река розовая была. Густая. И светилась изнутри, будто там фонарь зажгли.

Я посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Надо же, а у пацана глаз художника.

— Розовая? И светилась?

— Ага. Солнце в воду падает, и она горит.

В голове родилась идея. Опалесценция. Эффект Тиндаля. Рассеивание света коллоидными частицами. Фокус физики, который красит небо в голубой, а закат — в багряный. Вот оно.

Ручка со стуком упала на стол.

— Прохор, ты гений, хоть и мелкий. Нам нужна живая вода.

Резко поднявшись, я направился к шкафу с реактивами. Моя «химическая кухня» выглядела скромно для двадцать первого века, но для наглядного урока местной публике ее хватало с лихвой.

— Тащи воду! — скомандовал я, уже перебирая склянки. — И стаканы. Чистые, чтоб аж скрипели под пальцем.

Мальчишка метнулся за графином, почуяв запах чего-то необычного и нового.

На столешнице воцарился стакан из тонкого богемского стекла, наполненный водой. Из недр ящика на свет появился пузырек с маслом лаванды.

— Смотри внимательно. Сейчас мы поймаем свет в ловушку.

Несколько капель масла растворились в спирте, и я вылил эту смесь в воду. Реакция последовала незамедлительно: прозрачная жидкость помутнела, став похожей на разбавленное молоко или клубящийся утренний туман.

— Испортили? — разочарованно протянул Прошка, скривив нос. — Муть какая-то, будто молоко скисло.

— Терпение, мой юный друг. Подай-ка лампу.

Рывком задернув шторы поплотнее, я погрузил кабинет в полумрак. Яркая масляная лампа заняла позицию позади стакана, пронзая мутную взвесь лучом света.

Эффект проявился мгновенно. Прошка ахнул, завороженный зрелищем: скучная муть в стакане вспыхнула, заиграла, окрашиваясь в небесно-голубой с одной стороны и в тревожный закатно-оранжевый — с другой, повторяя магию живой реки.

Жидкость внутри, будто впитала пламя лампы, и теперь пульсировала насыщенным жаром, напоминающим остывающий уголь в ювелирном горне.

— Смени ракурс, — скомандовал я, поворачивая стакан так, чтобы свет падал по касательной, минуя сквозной проход.

На фоне темного бархата скатерти пожар мгновенно угас. Теперь в стекле клубилась холодная, отстраненная небесная лазурь, подернутая ледяной дымкой. Контраст был явным.

— Как это, Григорий Пантелеич? — прошептал мальчишка, боясь моргнуть, чтобы чудо не исчезло. — Она ж только что рыжая была, как лиса! А теперь — лед!

— Опалесценция. Запомни это слово. Великая и беспощадная физика. В этой воде сейчас танцуют миллионы капелек масла, настолько крошечных, что глаз их не замечает. Зато свет — видит. Синий луч — он коротышка, суетливый, слабый. Врезаясь в препятствие, он разлетается во все стороны, создавая эту лазурную дымку. Красный же — тяжеловес. Длинный, мощный, он прет напролом, пробивая муть насквозь, не замечая преград.

Я сдвинул лампу, заставляя свет играть на гранях стакана. Вода отозвалась, переливаясь от морозной лазури до царственного пурпура при малейшем движении.

— Вот она, Волга, — произнес я, опираясь на трость и любуясь игрой цвета. — Днем, под высоким солнцем — холодная, синяя, спокойная, знающая себе цену. А на закате, когда светило бьет сквозь толщу воды по горизонту — огненная, полная скрытой страсти.

— Красиво… — выдохнул Прошка, зачарованно водя пальцем по воздуху рядом со стеклом. — Так мы масло туда зальем? В диадему?

— Масло? Нет. Оно помутнеет, высохнет. Нет, друг мой. Для «короны» Великой княжны нам требуется вечность, благородство, не подвластное времени.

Потянувшись к верхней полке, я извлек на свет маленький пузырек из толстого темного стекла. Внутри плескалась желтоватая жидкость — «царская водка», в чьем кислотном чреве я недавно растворил обрезки золотой проволоки.

— Мы возьмем золото, Прохор. Самое чистое. И разобьем его на частицы столь малые, что они станут меньше пылинки, меньше дыхания. Мы создадим коллоид. И это слово запомни тоже. Жидкое золото. Кассийский пурпур, если по-научному.

Карандаш вновь заскрипел по бумаге, вырисовывая сердце будущего украшения. Вместо привычного цельного кристалла на листе рождалась сложная конструкция — ампула. Полая сфера, выточенная из чистейшего, звенящего горного хрусталя. Стенки тонкие, прозрачные, требующие адского терпения. Внутрь, через маленькое игольное ушко, мы зальем наш золотой раствор.

— Представь картину, — говорил я, увлекаясь. — Екатерина Павловна входит в залу. День, высокие окна, солнце в зените. Свет падает сверху и сбоку. Диадема сияет надменным голубым светом, идеально попадая в тон ее глаз. Она — «Волга-матушка», спокойная, величавая властительница. Император смотрит и видит смирение сестры.

Штриховка ручкой легла на бумагу резкими, уверенными движениями.

— Однако наступает вечер. Зажигают сотни свечей, канделябры. Свет становится теплым, он идет отовсюду, пронизывая камни насквозь. И тут случается метаморфоза. Голубой лед тает, исчезает без следа. Камни вспыхивают изнутри глубоким, густым рубиновым цветом. Цветом абсолютной власти. Цветом страсти.

Я добавил агрессии в рисунок. Эскиз ожил, пульсируя даже на бумаге.

— И она будет знать: пока двор видит холодную воду, внутри нее бушует пожар. Это станет ее тайной. И нашей с тобой маленькой хитростью.

Прошка смотрел на эскиз как на список святых мощей. Его детское воображение видело эту магию воплощенной в металле.

— А не протечет? — голос ученика звучал практично, спуская с небес на землю. — Если она головой тряхнет? Она ж может небось.

— Исключено. Мы запечатаем вход так, что даже атом не проскочит. Это слово можешь не запоминать. Рано еще. Я запаяю его, превратив сосуд в монолит.

Чертежи удерживали нас в плену до самого обеда. Я объяснял Прошке принципы преломления, чертил векторы лучей, показывал узлы крепления этих хрупких ампул в нашей жесткой ферме — они должны парить в воздухе, ловя каждый фотон, но при этом держаться мертво. Мальчик слушал, кивал, задавал вопросы, от которых иной раз ставил бы в тупик профессора академии. Он учился деконструировать реальность, видеть мир как набор деталей, подлежащих пересборке.

К полудню эскиз обрел итоговый вид. На ватмане жила диадема, пугающе переменчивая. Вещь, которой не существовало аналогов ни в этом веке, ни, пожалуй, в следующем. Откинувшись на спинку стула, я позволил себе помассировать ноющую от напряжения спину. Осталось позднее сделать «веер».

— Ну что, коллега Прохор, — я подмигнул ученику, откладывая инструмент. — Поздравляю. Кажется, мы только что изобрели новый вид ювелирного искусства. Жидкие камни.

Прошка сиял, как начищенный самовар. Он ощущал себя соучастником великого таинства, посвященным в орден творцов.

— А можно… можно я сам попробую золото растворить? — робко, с замиранием сердца спросил он. — Ну, когда будем делать по-настоящему?

— Допущу, — пообещал я. — Но исключительно под моим надзором. Кислота — дама капризная, ошибок не прощает. А сейчас — марш мыть руки. Живот подвело так, что урчание слышно на улице, да и Варвара нас со свету сживет, если мы пропустим обед.

Я поднялся, разминая затекшие ноги и опираясь на трость. Я вдруг вспомнил обещание. Награда за его триумф с починкой «Лиры».

— Кстати, — бросил я весело, уже направляясь к двери. — Иван, поди, извелся в ожидании. Ты ведь грезил прокатиться на козлах? Самое время. Погода — чудо.

Улыбка на лице Прошки вдруг погасла. Он опустил голову, пряча взгляд. Плечи его поникли, словно на них опустилась невидимая плита.