Что-то было не так, категорически не так.

Эйфория от удачного эксперимента схлынула. Радость от гениальной догадки с коллоидным золотом растворилась в воздухе. Остался только ссутулившийся над мальчишка.

Подойдя ближе, я навис над учеником.

— Прохор. Докладывай. Передумал? Испугался норовистых коней?

Короткий отрицательный кивок, взгляд уперт в столешницу.

— Не хочу я, — буркнул он, словно через силу. — Ни лошадей, ни пряников. Ничего не надо.

— Это еще с какой стати? Ты готов был душу продать за вожжи, а сегодня воротишь нос?

— Не до того мне, Григорий Пантелеич.

В тоне его звучала такая взрослая, беспросветная тоска, что мне стало не по себе.

Придвинув стул, я опустился напротив, ловя его взгляд.

— Посмотри на меня, — моя ладонь накрыла его руку, останавливая нервную моторику.

Голова поднялась неохотно. В глазах стояли слезы, удерживаемые остатками мальчишеской гордости.

— Мы же доверяем друг другу, Прохор. Мы делаем одно дело, делим один успех. А в таком деле не играют в молчанку. Случилось что — выкладывай. Сломал инструмент? Потерял камень?

— Хуже, — выдохнул он, и губы его задрожали. — Мамка…

— Что с ней? Заболела?

Шмыгнув носом, он не выдержал. Плотину прорвало. Он разрыдался горько, навзрыд, размазывая соленую влагу по щекам. Я не перебивал. Просто сидел рядом, слушая, как рваное дыхание рвет тишину мастерской. А внутри меня просыпалось что-то темное и тяжелое.

Когда рыдания перешли в судорожную икоту, я молча подвинул ему стакан с чистой водой.

— Пей. И говори. Четко и по порядку.

Сделав жадный глоток, он заговорил. Сбивчиво, глотая окончания, но картина вырисовывалась уже понятная.

— Я вчера… к ней бегал. В дом к князю Оболенскому. Поздравить хотел, гостинец отнес. Думал, обрадую, расскажу, как мы с вами «Лиру» оживили… А она… она плачет.

Он снова шмыгнул носом, вытирая лицо ладонью.

— Она ж вольная, Григорий Пантелеич! Не крепостная! По найму пошла, кухаркой, чтоб денег скопить. А князь… он ее не отпускает.

— Поясни, — нахмурился я. — Контракт истек?

— Да какой там контракт… Он сказал, что она ему должна. Много должна. Вроде как… сервиз она разбила. Дорогой, фарфоровый, с золотыми вензелями. А она не била! Я знаю! Она у меня аккуратная, она пылинки сдувает! Это лакей, Митька кривой, поднос уронил, когда пьяный в стельку был. А князь на нее повесил. На всех, кто был, орал, но на нее — больше всех. На кухарку-то.

Скулы свело. Старая безотказная схема: повесить выдуманный или чужой долг на бесправного, превратив вольного наймита в фактического раба. Кабала, оформленная по всем правилам подлости девятнадцатого века.

— Цену он назвал? — осведомился я, уже просчитывая варианты.

— Пятьсот рублей, — выдохнул Прошка. — Пятьсот! Где ж такие деньжищи взять?

Пятьсот. Для кухарки — три жизни каторжного труда. Для князя Оболенского — один неудачный вечер за зеленым сукном, пыль под сапогами.

— Чем пригрозил?

— Сказал: «Отрабатывай, Анисья. Будешь служить бесплатно, пока долг не покроешь». А как его покрыть, если жалованья нет? Это ж навсегда! А если рыпнешься, говорит, в долговую яму упеку.

Кулаки Прошки сжались.

— Я ему сказал… управляющему ихнему. Что я теперь подмастерье, что я… — он запнулся, набирая воздух. — Вы же мне награду обещали, Григорий Пантелеич? За «Лиру»?

Глаза мальчишки были полны отчаяния и безумной надежды.

— Не нужны мне лошади. И доля не нужна. Отдайте ему мою награду! Все отдайте! Пусть подавится! Я отработаю! Я буду день и ночь паять, спать у горна буду! Только выкупите ее! Она там как в тюрьме… Чахнет…

Сердце кольнуло. Мальчишка, творивший чудеса с металлом, сегодня был готов продать свое будущее, свою свободу, лишь бы вытащить мать из петли. Он верил в силу моего слова, в вес моей «награды». Однако он не понимал главного: с такими вроде Оболенского честный торг не работает.

Я вспомнил своего первого «благодетеля», купившего меня у Поликарпова за сто рублей, как породистую борзую. Игрок, мот, человек с гниловатым нутром. Ему не нужны деньги за сервиз, ему нужна власть. Ему доставляет удовольствие чувствовать, как чья-то судьба находится под его пальцем.

Принеси я ему деньги — он возьмет. А завтра придумает новый долг. «Украла серебряную ложку». «Испортила бархатную портьеру». И сумма удвоится. Либо поставит условие — сделать какой-то заказ. Это болото, и шантажиста кормить нельзя — аппетит приходит во время еды.

— Нет, Прохор, — мой голос прозвучал хмуро.

Лицо мальчика вытянулось, посерело. Свет в глазах погас мгновенно. Он решил, что я отказываю. Что пожалел денег.

— Мы не дадим ему ничего, — продолжил я, фиксируя его взгляд. — И не потому, что мне жалко золота. А потому, что это бесполезно. Он не отпустит ее. Он придумает новую причину, новую ложь. С такими людьми по чести играть не получится.

— А как же тогда? — прошептал он одними губами. — Бросить ее там?

— Ни за что. Мы ее заберем. Мы сделаем так, что он сам ее вернет.

Прошка смотрел на меня с недоверием. Для него князь был всемогущим божеством, стихийным бедствием, с которым нельзя спорить. Мысль о том, что барина можно заставить, не укладывалась в его картину мира.

Поднявшись, я прошелся по кабинету, постукивая тростью. У меня появилась отличная идея. Получится ли?

От автора: если Вам нравится эта история, то простимулируйте автора «тычком» в❤

Глава 5

Чистый лист. Задача посложнее огранки капризного изумруда: требовалось написать письмо. Стандартные вежливые реверансы тут не годились; ситуация требовала тонкого расчета.

Цель — княгиня Юсупова, новая владелица моей «Лиры».

Стальное жало пера зависло над бумагой. С чего зайти? Просьбы, лесть — удел просителей. Мне же требовалось перешагнуть порог Юсуповского дворца на правах равного. Необходимого мастера, не обслуги.

«Ваше Сиятельство, — вывел я. — Смею потревожить Ваш покой, ибо душа создателя не находит места, пока творение его не обрело истинного пристанища…»

Излишний пафос? Возможно. Однако для эпохи сентиментализма и раннего романтизма — попадание в десятку. Тщательно взвешивая эпитеты, я продолжил:

«Механизм „Лиры“, хоть и рожден в металле, капризен, подобно живому организму. Он требует тонкой калибровки и знания нюансов, кои я, в суете аукциона, не успел передать Вашему поверенному. Дабы магия света и звука служила Вам безупречно, почитаю своим долгом предложить краткий экскурс по уходу за этим хрупким инженерным чудом…»

Перечитав строки, я удовлетворенно кивнул. Понятно, что им самим процесс ухода не нужен, но между строк как бы указано, что «мы все понимаем, был бы рад встрече, а это повод». Ни слова о фибуле, никаких просьб. Исключительно постпродажное обслуживание, сервис высшего разряда.

Запечатав послание сургучом, я с нажимом оттиснул на красной кляксе саламандру.

— Прошка!

Мальчишка подошел шаркая подошвами. Красные глаза, распухший нос, поникшие плечи — разговор о матери выбил из парня весь дух.

— Держи, — конверт перекочевал в его руки. — Ноги в руки и марш на набережную Мойки. Дворец Юсуповых знаешь?

Шмыгнув носом, подмастерье кивнул:

— Знаю, Григорий Пантелеич. Желтая такая громадина, с колоннами и львами. Мы с ребятами бегали глядеть, как господа съезжаются. Богатые…

В его вздохе сквозила растерянность перед чужой роскошью.

— Отлично. Передашь служке. Текст простой: «От мастера Саламандры, для ее сиятельства, срочно». Уяснил?

— Уяснил. А… а зачем?

— Мастер обязан сопровождать свои изделия, — ушел я от прямого ответа. — Ступай. И без ответа не возвращайся. Дождись. А если сегодня его не будет до вечера, завтра с утра там будешь стоять и ждать его, ответа.

Спрятав конверт за пазуху, мальчишка метнулся прочь из кабинета. Топот на лестнице возвестил, что энергия к нему возвращается. Лучшее лекарство от хандры — конкретное дело.