Тяжело дыша, мужики выстроились в шеренгу. Кривую, да косую. Толстой отдал воинское приветствие — с шутовской бравадой, зато в глазах читалось уважение.

Губы сами растянулись в улыбке.

Вот она настоящая жизнь. Я создал этот мир. Я завел эту пружину. Толстой, Анисья, Прошка, Варвара — все они теперь были деталями моего механизма. А я — главным мастером.

Карета въехала в ворота, Иван лихо осадил коней у крыльца.

Толстой подошел, утирая лоб платком. От него разило потом.

— Ну что, мастер? — спросил он. — Живой? Не сжевали тебя при дворе?

— Подавились, — усмехнулся я. — Слишком жилистый попался.

— Добро. Жесткость нам без надобности не бывает. Видал моих зверей? Дай срок — через месяц гвардию за пояс заткнут.

— Верю, Федор Иванович. В твоих руках и палка выстрелит.

— А сам чего смурной такой? Навьючили?

— Навьючили, — кивнул я. — Так, что телега скрипит. Но ось выдержит.

Он дружески хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью.

Я поднялся на крыльцо. Анисья уже выглядывала из кухни, вытирая руки о передник. Варвара спускалась по лестнице, прижимая к груди книгу.

Они смотрели на меня и чего-то ждали.

Глава 22

Остаток вчерашнего вечера растворился в мутном тумане. Визит к Императору в табели о рангах моего окружения означал крайности: либо монаршую милость, либо ссылку в Сибирь. Пришлось обойти эту тему — правду о ревизии и предложении стать нянькой для великих князей женская психика переварить бы не смогла. Сославшись на усталость, я ушел спать.

С рассветом навалились заботы. Заперевшись в кабинете, я буравил взглядом девственно чистый ватман. Ручка зависла над бумагой. Рядом, старательно сопя, Прошка навалился всем весом на тяжелую бронзовую линейку.

— Фиксируй жестче, — буркнул я, ведя линию.

— Стараюсь, Григорий Пантелеич, — отозвался он. — Только пальцы онемели.

Взгляд скользнул по эскизу. Вместо точного ювелирного документа на бумаге проступала вольная фантазия. Попытки восстановить геометрию Троицкого собора по обрывочным впечатлениям от визита в Лавру трещали по швам. Память — паршивый инструмент для ювелира-попаданца.

Сознание хранило ощущение колоссального, давящего объема, колонн, растворяющихся в полумраке. Однако какова высота этих колонн? Диаметр барабана? Угол инсоляции? Отсутствие цифр превращало любое проектирование в гадание на кофейной гуще.

— Чушь, — я швырнул ручку. — Строим замки на песке.

Подойдя к окну, я наблюдал, как сумерки пожирают день, а посыльного из Лавры все нет. Митрополит обещал копии чертежей Старова, но шестеренки церковной бюрократии вращались со скоростью умирающей черепахи.

Вернувшись к столу, я вновь уперся в глухую стену. Митрополит требовал «небесного света», без копоти. Однако доставка фотонов на высоту тридцати саженей без электричества превращалась в кошмар.

Зеркала?

Ручка набросала схему: мощные лампы Арганда на карнизе бьют пучками вверх, в систему рефлекторов под куполом.

Красиво на бумаге. На практике же — технический пшик. Юстировка зеркал на такой верхотуре требует точности до угловой минуты, а без лесов это невозможно. Добавьте сюда пыль, влажность и неизбежную копоть от нижних свечей — и через месяц «божественное сияние» деградирует в унылое мерцание.

Масляные лампы наверху?

Тянуть магистрали с горючим, ставить насосы? Лопни труба — и мы зальем маслом бесценные фрески, и не дай Господь, прихожан. Еще и ручной подъем топлива потребует батальона служек, снующих по скрытым галереям как муравьи.

Газ?

В Англии уже вовсю развлекаются с пиролизом угля. Но протащить газопровод в православный храм… Меня предадут анафеме раньше, чем я чиркну огнивом. Да и взлететь на воздух во время литургии — так себе перспектива.

Знания из двадцать первого века разбивались о чугунный лоб века девятнадцатого. Отсутствие электричества и мощных прожекторов связывало руки.

Пальцы снова сомкнулись на корпусе ручки. Нужны точные размеры. Попытка накидать хотя бы примерные пути решения — провалилась. Либо у меня настрой был явно не тот.

Тяжело опустившись в кресло, я ощутил, как на плечи давит усталость. Ожидание выматывало душу. Привычка решать вопросы с наскока, ломать задачи об колено бунтовала против вынужденного безделья в ожидании милости от архивариусов.

— Григорий Пантелеич, а может, ну их, эти цифири? — вдруг подал голос Прошка. — У вас же глаз-алмаз. Приедем, прикинете по месту…

— Эх, ученик… Ошибка в расчетах — и многопудовая люстра украсит голову Императора. Тебе такой финал нравится?

Мальчишка испуганно втянул голову в плечи.

Взгляд снова уперся в пустой лист. Идеи роились в голове, но каждая несла в себе изъян. Требовалось чудо настоящее ювелирное чудо.

Я откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по набалдашнику трости.

Размышления прервал грохот со двора: стук колес по брусчатке, ржание и зычный командный бас. Выглянув в окно, я обнаружил графа Толстого, который, едва выпрыгнув из пролетки, уже раздавал ценные указания. Следом, сгибаясь под тяжестью длинных свертков в грубой рогоже, семенили двое слуг.

Губы сами растянулись в ухмылке. Вчерашнюю просьбу достать лучшие образцы оружия, брошенную мимоходом после осмотра постов, граф воспринял как срочный боевой приказ, а не как дружескую услугу. Исполнительность Толстого восхищала.

Спускаться пришлось быстро — Федор Иванович уже гремел сапогами в холле. Прошку отправил к Аксинье, рано еще ему с оружием ковыряться.

— Принимай арсенал, мастер! — гаркнул Толстой, едва завидев меня. — Лучшее, что нашла Империя!

— Тише, Федор Иванович, у стен есть уши. Тащите все в лабораторию.

Процессия двинулась в подвал. Миновав темный тоннель, мы оказались у каменного стола, где граф лично, с торжественностью священнодействия, развернул пыльную рогожу.

Передо мной лежал срез военной истории. Три вершины оружейной мысли 1809 года.

— Русский егерский штуцер, образца 1805-го, — представил первый экспонат Толстой.

Металл приятный на ощупь. Хотя и тяжелая, грубая вещь. Короткий граненый ствол, массивное ложе, рассчитанное, кажется, чтобы использовать ружье как дубину. Калибр чудовищный — 16,5 миллиметра. Таким свинцовым шариком можно слона с ног сбить.

Палец скользнул по механизму. Кремневый замок, простой и надежный примитив. Курок, огниво, полка. Никаких изысков.

— Надежная штука, — с любовью прокомментировал граф. — Бьет точно. На триста шагов белку в глаз.

— Триста шагов… — машинально перевел я. — Двести метров. Неплохо для гладкоствола.

Да, но мало для винтовки.

Штуцер отправился обратно на рогожу. Следующим в руки лег «англичанин».

— Бейкер райфл. Любимая игрушка 95-го полка.

Здесь чувствовалась порода. Ствол длиннее, ложе изящнее, баланс приятнее. Заглянув в дульный срез, я насчитал семь нарезов. Вот откуда точность. Однако сердце ружья оставалось прежним — тот же архаичный кремень.

— Продемонстрируй цикл перезарядки, — попросил я.

Толстой с готовностью извлек принадлежности: пороховницу, пули, промасленные пластыри.

— Хитрого ничего нет. Сыплешь порох. Пластырь на дуло, сверху пулю. И загоняешь.

В ход пошли шомпол и деревянная киянка.

— Забиваешь? — брови поползли вверх.

— А то! — крякнул граф, замахиваясь. — Пуля обязана идти туго, иначе в нарезы не врежется.

Под сводами подвала эхом отдался ритмичный стук. Граф вколачивал свинец с усердием кузнеца, загоняя пулю в ствол добрых тридцать секунд. Еще столько же ушло на возню с затравкой.

— Минута, — резюмировал я, наблюдая за этим средневековым фитнесом. — Боевая скорострельность — один выстрел в минуту.

— В горячке боя — раз в две, — честно поправил граф, утирая пот со лба.

Третий образец, французский карабин, оказался легче и красивее конкурентов, но страдал той же болезнью.