— Мастер Григорий? — послышался тихий голос митрополита. — Неожиданная встреча. Странно видеть вас здесь.

Подняв глаза, я встретился с ним взглядом. В выцветших очах старца не было и следа благостной отрешенности. Так смотрит многоопытный меняла или судья, взвешивая человека, словно монету на ладони: полновесна ли она, или внутри — фальшивая медь?

— Ваше Высокопреосвященство, — я склонил голову. — Имел честь быть принятым Государыней.

— Марией Федоровной? — бровь митрополита едва заметно дрогнула. Он прекрасно знал цену времени Вдовствующей императрицы. — Отрадно. Она — столп веры и благочестия. Полагаю, беседа была полезной?

— Несомненно, владыка. Мы обсуждали вопросы… воспитания юношества.

— Воспитание — дело богоугодное, — он медленно кивнул, буравя меня взглядом. — Однако, радея о душах человеческих, не забывайте, мастер, и о храме Божьем.

Эти слова мгновенно смыли хмель успеха.

Лавра. Троицкий собор. Свет.

В круговерти последних дней я совершил непростительный грех. Позволил себе забыть церковный заказ. Огромный собор, требующий очищения от вековой копоти, стоящий во тьме, просто выпал из памяти, как закатившаяся под верстак жемчужина. Ранее за мной не наблюдалось такого. Что это? Последствия попаданства? Так ведь прошло уйма времени.

Лицо обожгло стыдом. Я же обещал. Я взял на себя обязательство сотворить чудо, залить храм светом, а сам даже не прикоснулся к чертежам. Сейчас, под тяжелым взглядом иерарха, я чувствовал себя не наставником царей, а нерадивым подмастерьем, набравшим заказов не по силам и пойманным на лжи.

В молчании Амвросия читался немой, но грозный вопрос: «Как же так, мастер?»

Земля уходила из-под ног. Я смиренно сложил ладони лодочкой, склоняя голову перед пастырем.

— Благословите, владыка.

Рука Амвросия коснулась моего лба, чертя крестное знамение.

— Бог благословит, Григорий. Сама судьба свела нас. Я совсем недавно вспоминал нашу беседу.

Он чуть подался ко мне, и черная стена монахов почтительно отошла, оставляя нас на островке приватности посреди коридора.

— Отец казначей спрашивал намедни, когда ждать вестей от мастера. Время течет, Григорий.

В его голосе слышалось мягкое пастырское увещевание, от которого, впрочем, мороз продирал по коже. Стоя перед ним во фраке, с мандатом наставника цесаревичей в кармане, я чувствовал себя проштрафившимся школяром.

— Владыка, — я вздохнул. — Замысел зреет.

— Зреет… — эхом отозвался митрополит, и морщины на его высоком лбу чуть разгладились. — Плод должен созреть, верно. Спешка вредит качеству. Но помните: тьма в соборе — это символ духовной слепоты. И наш долг — разогнать ее.

Мозг работал на предельных оборотах. Чтобы сотворить чудо, одной фантазии мало. Мне требовалась геометрия. Я не мог проектировать механику света вслепую, опираясь на воспоминания. Мне нужны были размеры, углы, воздушные потоки. Я вспомнил едкий вкус копоти в соборе. Куда уходит дым? Откуда тянет холодом? Выдержат ли старые перекрытия вес конструкций?

— Владыка, — задумчиво начал я. — Чтобы замысел воплотился, мне нужна помощь.

— Просите. Церковь не оставит мастера в нужде.

— Мне нужна схема собора, — произнес я. — Бумаги архитектора Старова, если они уцелели. Разрезы купола, вязь перекрытий, точное расположение балок и скрытых дымоходов. Я должен знать, как дышит это здание и какой вес способны вынести его плечи-своды. Не зная прочности костей, плоти не нарастишь. Без точных мер я не рискну…

Амвросий нахмурился, взвешивая просьбу.

— Чертежи Старова… Они должны покоиться в архиве Лавры или в ризнице. Мы храним историю строительства. Но это старые, пыльные свитки, мастер.

— Пыль мне не враг. Если вы дозволите доступ к ним… А лучше — если ваши писцы сделают копии и предоставят их мне.

Во взгляде митрополита мелькнуло уважение. Он оценил хватку. Я не просил золота на авансы, зато требовал знания. Я говорил о балках и нагрузках — на языке, понятном ему как хозяину огромной церковной вотчины.

— Вы основательны, Григорий. Это похвально. Иные мастера приходят с красивыми картинками, но не ведают, куда вбить гвоздь. Вы же начинаете с фундамента.

Кажется, сегодня меня захвалят, однако.

Он властно стукнул посохом о паркет.

— Быть по-вашему. Я дам наказ, поднимут архивы. Все, что найдут, пришлют вам.

— Благодарю.

— Но помните, мастер, — он поднял узловатый палец, и голос вновь налился строгостью. — Чертеж — это бумага, мертвая схема. Свет должен родиться в вашей голове. И в сердце. Не подведите нас.

— Я сделаю всё, что в силах человеческих.

Амвросий еще раз осенил меня крестом.

— С Богом, Григорий. Ступайте. Вас ждут великие труды.

Он отвернулся и двинулся дальше по коридору, мерно постукивая посохом. Черная река монахов потекла следом, шурша рясами. Я смотрел им вслед, чувствуя, как невидимая плита на плечах стала вдвое тяжелее.

Теперь у меня был долг. Лампы Арганда, хитроумные рефлекторы, лебедки и тросы. И все это нужно вписать в интерьер прошлого века так, чтобы не оскорбить взор, привыкший к лампадам.

И еще — одновременно с обучением наследников престола.

Я провел ладонью по лбу, стирая испарину, хотя в галерее гуляли сквозняки.

Ну и влип ты, Саламандра. Жонглер с горящими факелами на пороховой бочке. Одно неверное движение — и от тебя останется только горстка пепла.

Я зашагал к выходу. Лакей, все это время стоявший безмолвным истуканом, бесшумно отлип от стены и двинулся следом.

Я вышел из дворца, щурясь от яркого солнца. Пронзительный свет словно обнажил все узлы и петли, в которые я себя загнал.

Ваня дремал или делал такой вид, привалившись к колесу кареты. Заслышав звук гравия под моими сапогами, встрепенулся, сдернул шапку и рывком распахнул дверцу.

— Домой, Ваня. Домой.

Экипаж качнулся и тронулся. Я откинулся на бархатную спинку.

Карета тащила груз, способный переломить хребет десятерым. Наследники престола. Я дал слово императрице. Мне предстояло объяснить мальчишкам, знающим молоток только по гравюрам, в чем сила рычага и почему железо тонет, а обшитый железом корабль плывет. Мне нужно стать для них не сухарем-учителем, бубнящим латынь, а магом, повелевающим стихиями.

Лавра. Троицкий собор. Свет. Самый дерзкий вызов в моей карьере. Осветить храм, не нарушив векового канона. Смыть копоть, поднять рукотворное солнце под самый купол. Задача для гения или безумца.

А ведь в затылок дышала война. 1812 год. Винтовка. Я не имел права забыть об этом. Оружие для будущих стрелков должно быть готово, даже если мир рушится.

А еще заказ Юсуповых, свадьба Воронцова и Варвары…

Мысли метались, сталкиваясь, как бильярдные шары.

Я выдернул из кармана блокнот, ручка остановилась над бумагой. Как втиснуть океан дел в узкое горлышко суток?

Я начал писать, пытаясь придать форму этому хаосу.

«Макеты для князей. Достать учебники из Академии, чтобы знать, какой чушью их пичкают, и сделать ровно наоборот».

«Лавра. Расчеты света. Ждать бумаги от Митрополита».

«Лаборатория. Винтовка».

Глядя на эти торопливые каракули, закрадывалась мысль о том, что сон в этом уравнении — величина лишняя.

Карета свернула, колеса мягко зашуршали по дороге, ведущей к усадьбе. Внезапно послышался яростный вопль:

— Коли! Бей прикладом! Строй держать, сучьи дети!

Выглянув в окно, я увидел свой импровизированный плац. В клубах пыли два десятка мужиков в мокрых от пота рубахах сходились стенка на стенку. Они рычали, матерились, молотили друг друга деревянными макетами ружей. Со стороны это походило на пьяную драку у кабака, но в этом бедламе чувствовалась стальная рука графа Толстого.

Федор Иванович, с расстегнутым воротом мундира и хлыстом в кулаке, метался между бойцами, как демон войны. Он был в своей стихии. Он лепил из этой глины солдат.

— Отставить! — рявкнул он, завидев мой экипаж. — Смирно!