Сдерживаемый цепью служивых, народ хмуро провожал взглядами проезжающих вельмож. Сквозь дробь колес прорывались глухие голоса:

— Опять немцу отдают… Свои перевелись, видать?

— Катишь наша, красавица… За что ж ее так? В Тверь, в глушь…

— Продали девку, ироды. С французом милуются, с немцем роднятся. Русский человек — сбоку припеку.

Услышав это, Толстой помрачнел, растеряв всю веселость.

— Слышишь? — кивнул он на толпу. — Народ этот брак не жалует. Понимаю их. Георг — парень, может, и неплохой, да чужой. Сухарь. А Екатерина Павловна — огонь. Жалко.

— Политика, Федор Иванович, — повторил я, цитируя Императора. — Союз с Ольденбургом послужит нам щитом.

— Щитом… — вздохнул граф. — Хороший щит куют из стали. Свадебные ленты от пули не спасут. Ладно, не нашего ума дело. Нам — водку пить да царю служить.

Карета выкатилась на Дворцовую площадь. Зимний дворец, огромная бирюзово-белая глыба, возвышался над людским морем подобно айсбергу. У подъездов пестрели мундиры гвардейцев, горели на солнце каски кирасир, колыхались плюмажи. В открытое окно ворвался запах конского пота и невской сырости.

Экипаж остановился. Лакей в расшитой ливрее распахнул дверцу.

— Прибыли, — надевая кивер с высоким султаном, скомандовал Толстой. — Ну, с Богом, Григорий. Держись рядом, чтоб не раствориться в этом блеске.

Подхватив тяжелые, обтянутые синим бархатом футляры с «Тверскими регалиями» я махнул головой:

— С Богом.

Ступив на брусчатку, мы направились к подъезду, вливаясь в сияющий поток мундиров и шелестящих платьев.

Большая церковь Зимнего дворца напоминала переполненную драгоценную шкатулку, где камни ссыпали в кучу, не заботясь о сохранности граней. Знакомое марево свечей и дух ладана сегодня казались гуще, чем на Пасху. Закованный в парадные мундиры и беспощадные корсеты, весь цвет Империи прел под сводами, свидетельствуя союз Романовых с Ольденбургами. Золото иконостаса, тяжелая парча риз, агрессивный блеск бриллиантов на дамах слились в единый душный монолит.

Зажатый в толпе, я крепче перехватил бархатные футляры. На сей раз проход оказался свободным — фамилия Поставщика Двора значилась в верхних строках протокола. Рядом возвышался граф Толстой. Раненая рука не мешала ему с иронией сканировать собрание. У него тоже было приглашение, что не удивительно.

— Духота, как в полковой бане, — едва слышно прошелестел его голос. — Яблоку упасть негде. Половина явилась с поздравлениями, вторая — лично убедиться, что наша Катишь действительно пошла под венец.

Взмыли под купол голоса певчих, отворились Царские врата.

Александр I вел сестру к алтарю.

Екатерина Павловна являла собой совершенство огранки. В тяжелом венчальном платье из серебряной парчи, со шлейфом, который несли пажи, она выглядела фарфоровой куклой. Бледное лицо, высоко поднятый подбородок, взгляд, устремленный поверх голов. Ни страха, ни радости, высокомерное достоинство монаршей особы, идущей на эшафот с осанкой королевы.

Рядом, старательно чеканя шаг, двигался жених — принц Георг Ольденбургский. Невысокий, худощавый, в мундире, сидящем безупречно и оттого смертельно скучно. Умное, совершенно невыразительное лицо выдавало человека-функцию, привыкшего существовать строго по регламенту. На фоне варварской русской роскоши и сияющей невесты он смотрелся скромным немецким бухгалтером, случайно затесавшимся на коронацию.

— Любуйся, какой взгляд, — шепнул Толстой, склонившись к моему уху. — Кролик перед удавом. Страх в чистом виде. И правильно. Наша Катишь проглотит его, даже не поперхнувшись.

Церемония катилась по накатанной колее. Обмен кольцами, венцы, монотонные молитвы. Глядя на Екатерину, я отмечал, как закаменели ее плечи. Струна, натянутая до предела разрыва.

Финальный аккорд колокольного звона позволил толпе выдохнуть. Официоз сменился фазой поздравлений, и пестрая процессия потекла в Белый зал.

На возвышении, принимая дары, застыли молодожены и Император. Конвейер из послов, министров и генералов двигался мучительно медленно.

Я включил режим наблюдателя.

Вот французский посол Коленкур. Лакеи сгибаются под тяжестью огромной севрской вазы с портретом Наполеона. Едва заметный кивок Екатерины, приклеенная улыбка. Вазу уносят.

Граф Румянцев. Ларь с мехами. Дорого, богато, тривиально. Екатерина касается соболей кончиками пальцев и тут же отдергивает руку, словно от трупа.

Старая княгиня Голицына с иконой в золотом окладе. Поцелуй образа, пустые глаза.

Скука. Она принимает дань, не видя за предметами сути.

Наконец, подошел мой черед.

Я кожей ощущал, как сотни взглядов сфокусировались на моей фигуре. «Саламандра». Шепот пробежал по рядам.

Поклон Императору. Александр кивнул сдержанно. Взгляд читался легко: «Помню».

Поворот к Екатерине.

Она стояла рядом с мужем. Вид уставший. Однако стоило ей узнать меня, маска скуки треснула. В глазах полыхнул огонь из грязного переулка.

— Ваше Императорское Высочество, — обратился я. — Ваше Высочество, принц Георг. Позвольте преподнести вам дар. От любящего брата, руками вашего покорного слуги.

Я протянул футляры камергеру — этикет запрещал прямой контакт. Но Екатерина, нарушая протокол, сделала властный жест, остановив слугу.

— Дайте мне.

Камергер, сбившись с ритма, передал ей бархатные коробочки.

Она взяла первую. С диадемой. Пальцы легли на бархат. Зал притих, стало тихо.

Екатерина медленно приподняла крышку.

Пойманный гранью луч света от паникадила скользнул внутрь, ударив в камень. Зрачки великой княжны расширились, губы дрогнули в немом вдохе.

В бархатной тени футляра «живая вода» хрустальных капель мгновенно трансформировалась, вспыхнув тревожным багрянцем. Кровь на снегу. Огонь, запертый в ледяную тюрьму. Сквозь обманчиво хрупкую пену проступил несгибаемый каркас.

Сообщение дошло до адресата.

Вместо дежурного подарка она смотрела в зеркало собственной души. «Ты — буря. Но у тебя есть стальной стержень. Ты выстоишь».

Крышка захлопнулась быстро. Ладонь накрыла футляр, защищая от чужих, жадных взглядов. Теперь это ее сокровище, которое она не собиралась делить с толпой.

— Благодарю, — тихо произнесла она, чеканя каждое слово. — Это… то, что нужно.

Взгляд, брошенный на меня был полон благодарности.

Футляры перекочевали в руки личной статс-дамы, минуя общего лакея. Второй, с веером-булавой, она даже не стала открывать. Кредит доверия — колоссальный.

Поклонившись, я отступил. Стоявший за спиной Толстой шумно выдохнул.

— Ну ты даешь, Григорий, — шепнул он. — Что там было? Она же ожила. Будто ты ей заряженный пистолет подарил.

— Может быть, и пистолет, Федор Иванович, — усмехнулся я. — Только очень красивый и в дорогой оправе.

Мы отошли к стене. Внутри разливалась приятная пустота выполненного долга. Я сделал это.

С финальным аккордом официоза зал выдохнул, и образовавшуюся пустоту мгновенно заполнил грохот полонеза. Шелка, мундиры, веера — всё закружилось в отработанном веками ритме. Стартовал бал — кульминация светского сезона, биржа тщеславия, где под звон бокалов заключались самые выгодные сделки.

Отступив в оконную нишу, я наблюдал за этим блестящим муравейником. Шампанское лилось рекой, лакеи маневрировали с подносами, воздух густел от аромата духов и запаха разгоряченных тел.

В центре, под каскадом хрусталя огромной люстры, Александр I поднял бокал. Музыка захлебнулась и стихла.

— Господа! — властный баритон Императора заполнил пространство. — В сей радостный день я жалую сестре и ее супругу Аничков дворец. Пусть он станет их уютным домом в столице, куда они смогут возвращаться из своих трудов в Твери.

Взрыв аплодисментов оглушил. Щедрый, истинно царский жест. Жемчужина на Невском. Правда из тени портьеры подарок виделся иначе. Роскошная, комфортабельная золотая клетка. Фраза «возвращаться из трудов» расставила приоритеты: твое место в Твери, дорогая сестра. Здесь ты гостья.