Желудок, при виде горячих тостов, благодарно сжался, подтверждая ее правоту. Стол был сервирован вкусными блюдами. Я уселся и начал намазывать масло с тщательностью ювелира, наносящего эмаль.

— У тебя такой вид, будто ты хочешь объявить о войне, — хмыкнул я.

— Наоборот, — улыбка Элен осветила комнату лучше, чем люстра на сто свечей. — Новости о мире.

Звякнула чашка, опускаясь на блюдце.

— Помнишь же Николя?

— Такое трудно стереть из памяти.

— Так вот. Доктор Беверлей в восторге, говорит, что в своей практике не встречал столь стремительного восстановления. Мы строго следовали инструкции: увезли его в имение, сменили воду, посуду. Молоко, яблоки, свежий воздух. И… это невероятно, Григорий. Прошло всего чуть-чуть, а передо мной другой человек.

В ее голосе звучало благоговение перед чудом, которому она стала свидетелем.

— Я хочу, чтобы ты увидел результат. Лиза, позови Николя.

Поворот дверной ручки и в комнату вошел мальчик. Он значительно изменился с нашей первой встречи. Я помнил его бледной тенью с трясущимися руками и потухшим взгляд маленького старичка, обреченного на угасание.

Сейчас же передо мной стоял ребенок.

Худоба никуда не делась, она казалась здоровой, мальчишеской, а не кладбищенской. На щеках играл настоящий, живой румянец, сменивший лихорадочные пятна. Глаза смотрели на мир с ясным любопытством.

Подойдя ко мне, он поклонился с достоинством, словно маленький офицер на плацу.

— Здравствуйте, мсье Григорий.

Мой взгляд автоматически скользнул к его рукам. Они спокойно висели вдоль тела. Никакого тремора. Пальцы не исполняли свою страшную пляску.

— Здравствуй, Николя, — я поднялся, протягивая ладонь. — Рад видеть тебя в добром здравии.

Рукопожатие оказалось слабым и детским, зато уверенным. Страх перед прикосновением исчез.

— Элен сказала, что это вы придумали, как меня починить, — произнес он, серьезно глядя на меня. — Спасибо. Живот больше не болит. И я снова могу держать перо. Я даже нарисовал корабль.

Из кармана появился сложенный листок бумаги.

На развернутом листке обнаружился фрегат. Кривоватый, по-детски наивный, но с поразительно точной прорисовкой такелажа. Мачты стояли прямо, штрих не дрожал, линии ложились на бумагу уверенно, без предательских зигзагов. Рука больше не сбоила.

— Достойное судно, — оценил я, возвращая рисунок. — Ватерлиния на месте, пропорции соблюдены. Ты молодец, Николя. Глаз — алмаз, рука — сталь.

Застенчивая искренняя улыбка озарила его лицо. В этой улыбке была жизнь, которую я ему вернул, просто указав на источник яда.

— Иди, Николя, — мягко скомандовала Элен. — Нам нужно поговорить.

Мальчик поклонился и вышел, оставив меня наедине с непривычным ощущением. Где-то в районе грудной клетки потеплело. Это чувство перевешивало удовлетворение от выполненного заказа. Одно дело огранить холодный камень, другое — вернуть в строй живого человека.

— Видишь? — тихо спросила Элен, когда за братом закрылась дверь. — Ты сотворил чудо.

— Я лишь дал рекомендацию.

— Не скромничай. Ты спас его. И не только его.

Она замолчала, задумчиво вертя в руках серебряную ложечку.

— Отец… Он изменился. Увидев Николя здоровым, веселым… он словно сам ожил. Совесть, наверное, или банальное облегчение от того, что род не прервется. Он стал чаще навещать. Выглядит лучше, хотя врачи и не дают утешительных прогнозов.

Взгляд ее стал тверже.

— Он знает, чья это заслуга. Я не стала скрывать. Отец хочет отблагодарить тебя, Григорий. Предлагал деньги — суммы значительные. Или протекцию при дворе. Его влияние все еще велико, слово графа имеет вес.

Я поморщился. Принимать дивиденды от человека, чье невнимание едва не свело сына в могилу, казалось мне дурной сделкой. Да и не пойму я его отношения к собственной дочери. В любом случае, я не беден, обойдусь.

— Не нужно, — отмахнулся я, откладывая нож. — Пусть благодарит доктора Беверлея, лечил все-таки он. Я лишь скорректировал курс. Мне не нужны его деньги.

— Я знала, что ты так ответишь. Так и передала, — кивнула Элен. — Сказала, что тебя не купить. Но он настаивает. Твердит о долге чести…

— Долг чести был бы уплачен, если бы он заботился о сыне и дочери раньше. Закроем тему, Элен. Я сделал это для мальчика. И для тебя.

Ее долгий, внимательный взгляд, пытался прочесть что-то между строк.

— Для меня… Спасибо.

Появление Лизы с подносом создало паузу. Аромат свежесваренного кофе и горячих круассанов подействовал предсказуемо. Желудок, измученный вчерашним винным марафоном, выдал благодарную руладу.

— Ешь, герой, — Элен подвинула ко мне тарелку. — После таких подвигов на восстановление обычно уходит неделя.

Еда исчезала с тарелки со скоростью, достойной голодного студента. Элен, лениво отщипывая кусочки от круассана и пригубливая кофе, наблюдала за процессом с легкой усмешкой.

— А как тебя вообще угораздило? — пинтересовалась она, едва я утолил первый голод. — Толстой — понятно, он может осушить бочку и отправиться на парад. Но ты? Где твоя умеренность?

Отложив вилку, я позволил себе кривую ухмылку.

— Умеренность — это скучно, Элен. Вчера я забыл это слово.

Пришлось выкладывать карты на стол. История о несостоявшейся дуэли и визите к «Дюме» полилась рекой. Раненый граф, поручик с пластырем на щеке и я, ювелир, случайно затесавшийся в компанию профессиональных бретеров.

— Это надо было видеть, — я прочертил в воздухе траекторию куском булки. — Кровь сочится через бинты, а они ржут, как полковые лошади, и заключают пари, у кого ранение живописнее. Лунин доказывал, что шрам на щеке — это орден, видный всем дамам, а дырка в плече — пустая трата свинца. Толстой же орал, что целил в эполет, дабы сбить спесь, но промахнулся от смеха.

Элен прыснула, прикрыв рот ладонью.

— Безумцы.

— Слабо сказано. А потом начались тосты. За любовь, за смерть, за то, чтобы Бонапарт подавился лягушкой. Я держался. Но когда Лунин предложил выпить за «тех, кто в море», следом за «тех, кто в поле», а потом за «тех, кто под столом»… стало ясно: я в окружении. Сопротивление потеряло смысл.

— И ты капитулировал?

— Выкинул белый флаг. Штрафная, потом еще одна для закрепления эффекта. Мир начал вращаться, и я принял решение об экстренной эвакуации. Но навигатор дал сбой.

— Навигатор? — переспросила она, споткнувшись о незнакомое слово.

— Внутренний компас, — выкрутился я. — Стрелка указала на твой дом. И вот, я здесь.

Наш смех разрядил атмосферу, превратив ситуацию в обычный завтрак двух людей, которым комфортно вместе. Однако идиллия длилась недолго.

Смешинки в глазах Элен погасли. Исчезла уютная собеседница, появилась светская львица, почуявшая запах крови. Она подалась вперед, словно собираясь передать шифровку государственной важности, стала серьезной.

— Есть новости, Григорий. И веселого в них мало. Касаются они тебя напрямую.

Внутренний радар тревожно пискнул. В Петербурге такие преамбулы обычно предшествуют катастрофам.

— О чем речь?

— О твоей репутации. И обсуждают ее не только за ломберными столами.

Голос ее упал до заговорщического шепота.

— Источники при дворе Вдовствующей императрицы доносят о нездоровом интересе Марии Федоровны к твоей персоне. Твое имя звучит в ее покоях чаще, чем имена министров. Идет сбор сведений: прошлое, привычки, связи.

— Может, она планирует заказать очередную табакерку? — попытка отшутиться вышла жалкой. Внимание императрицы — это всегда игра в рулетку.

— Монархи не обсуждают табакерки шепотом, Григорий. Здесь замешана политика.

Ее взгляд стал колючим.

— Ходят слухи… странные, опасные слухи. О том, что ты пользуешься особым покровительством.

Я промолчал. Источник сквозняка был очевиден. Побег Екатерины Павловны, аудиенция у Александра, визит в Лавру. Двор — это гигантский резонатор, где любой чих вызывает лавину. Кто-то заметил, кто-то сопоставил. Но тайна династии не принадлежала мне, и делиться ею я не имел права.