— Вышел? — короткий вопрос.

— Вышел, Федор Иванович. — Я кивнул, инстинктивно прижимая папку к груди.

Быстрый, сканирующий взгляд.

— Уходим.

Спуск по лестнице прошел в молчании. Офицеры охраны козыряли, но теперь в их взглядах читалось любопытство. Человек, проведший полчаса тет-а-тет с Государем и покинувший дворец свободным, автоматически переходил в другую весовую категорию.

Экипаж ждал у входа. Ветер с Невы усилился. Дверь кареты захлопнулась, создавая иллюзию безопасности.

Едва колеса застучали по брусчатке, Толстой взорвался:

— Ну⁈ — В голосе звенело напряжение. — Говори. О чем? Ссылка? Каторга? Или орден? Не томи, Григорий! Я тут чуть умом не тронулся.

Федор Иванович. Товарищ? Или друг? Соратник, не раз подставлявший плечо. Он имел полное моральное право знать.

Но я молчал.

В голове эхом отдавался приказ Императора.

Рассказать о Екатерине — значит вынести сор из династической избы, предать Александра и подставить княжну.

Рассказать о папке — значит разгласить государственную тайну. Посвятить друга в ревизию, которая может стоить голов министрам, — значит сделать его соучастником. А у него и так дефицит доброжелателей.

— Григорий? — Граф нахмурился. — Язык проглотил?

Момент истины. Самый паршивый момент.

— Я не могу сказать, Федор. Прости.

Толстой дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену.

— В каком смысле «не можешь»?

— Не могу. — Я вздохнул. — Государь взял слово. Клятва. Тема закрыта для обсуждения.

Лицо графа дрогнуло. Недоумение сменилось пониманием. Он перевел взгляд на папку и нахмурился.

— Вот как… — протянул он медленно. — Клятва, значит. Понимаю.

Он отвернулся к окну, изучая серые фасады.

— Молчишь — значит, дело дрянь. — Голос звучал глухо. — Была бы награда или пустяк — раскололся бы. А раз молчишь… значит, вляпался ты, мастер, по самые уши. Там, наверху, воздух тяжелый.

Он осознал, что я перешел в лигу, где ставки высоки до невозможности.

— Береги шею, Григорий. Царская милость — это такое… сегодня ты фаворит, а завтра…

Взгляд упал на папку на коленях. Серый картон, простая бечевка. А внутри — динамит. Я получил то, к чему стремился: доверие, статус. Но ценник оказался конским.

Цена доверия — одиночество.

Карета свернула к ювелирному дому. Толстой продолжал молчать. При остановке он коротко кивнул на прощание.

— Бывай, мастер. И… смотри в оба.

Я вышел из экипажа под удовлетворенный хмык Вани, материализовавшегося у крыльца. Дверца захлопнулась, и карета тут же рванула с места, увозя моего товарища прочь, в туман промозглого Петербурга.

Глава 8

Добравшись до своего кабинета, я скинул сюртук и тяжело уселся в кресло. Наконец можно позволить себе выдохнуть. Усталость навалилась на плечи. Аудиенция, взгляды придворных, многозначительное молчание графа Толстого — внутренняя пружина, державшая меня в тонусе весь день, разжалась.

Я швырнул серую папку на зеленое сукно. С виду — безобидная канцелярщина: дешевый картон, бечевка. На деле — пороховой заряд с часовым механизмом, и шестеренки внутри уже начали свой отсчет.

Стены привычного кабинета вдруг сдвинулись, превращаясь в одиночную камеру. После обыска пространство здесь утратило герметичность. Чужие руки рылись в чертежах, чужие глаза скользили по моим записям — дом перестал быть крепостью, став проходным двором для любого агента с казенной бумагой.

Взгляд уперся в папку. Оставлять ее здесь — безумие. Подвальный сейф надежен ровно до тех пор, пока к виску не приставят пистолет. Слишком много переменных, слишком много лишних ушей. Что делать?

Дверные петли скрипнули, заставив меня перехватить трость поудобнее.

— Григорий Пантелеич?

Варвара Павловна. А нервишки то у меня пошаливают, однако. В хаосе моих мыслей ее появление успокаивало. Она принесла с собой ощущение нормальной жизни, которого мне так не хватало.

— Вернулись? — ее голос звучал осторожно. — Федор Иванович даже не зашел…

— Обошлось, — отрезал я. — Рабочие моменты. Просто вымотался.

Она кивнула, сохраняя невысказанный вопрос во взгляде. Умная женщина прекрасно считывала напряжение, но имела такт не лезть в душу.

— Я насчет Анисьи, — Варвара мгновенно переключила тон на деловой. — Толковая баба, хоть и напуганная. Договорились так: дадим ей пару дней на сборы, вещи от родни забрать. А потом сразу в усадьбу, принимать хозяйство. Дом готов, осталось только вдохнуть в него жизнь.

— Хорошо, — рассеянно бросил я, постукивая пальцем по набалдашнику трости.

— А вы? — вдруг уточнила она. — Сами-то когда планируете перебираться? Лаборатория, говорят, уже просохла.

Вопрос повис в воздухе. Исходно план переезда намечался на лето: сухие дороги, закрытые контракты, спокойный режим. Однако взгляд сам собой скользнул к папке, затем — к изувеченному замку ящика, так и не исправленному после визита ищеек Селиванова. За окном шумел Невский, где любой шпик мог легко раствориться в толпе.

Ожидание лета кажется бессмысленным.

— Сегодня, — мой голос прозвучал глухо, но твердо.

Варвара моргнула, сбитая с толку.

— Что «сегодня»?

— Переезд. Едем. Я, вы, Анисья, Прошка.

Она посмотрела на меня с явным сомнением в моей дееспособности.

— Григорий Пантелеич, помилуйте! Куда? Там же шаром покати! Ни припасов, ни дров толком… К чему такая спешка?

— Мне нужен простор, Варвара. — Я встал и подошел к ней, осторожно взял ее за руки. — Мне нужно место, где можно работать, не напрягаясь от каждого стука в дверь. Этот дом… он стал слишком публичным.

Говорить еще что-то я не стал. Тем не менее, она уловила суть: оставаться здесь я не хочу.

— Переезжаем немедленно. Здесь останется контора. Приемная. Жить буду в усадьбе.

Варвара вглядывалась в мое лицо, пытаясь найти признаки горячки. Обнаружив только усталость, она сдалась.

— Хорошо. Раз вы так решили.

Высвободив руки, она поправила шаль, мгновенно переключаясь на режим управляющей.

— Значит, сегодня. Распоряжусь. Лука наймет подводы. Анисью ускорю. Берем только самое необходимое, остальное — потом.

Она уставилась взглядом в окно.

— И еще, Григорий Пантелеич… — она замялась, на щеках проступил легкий, совсем девичий румянец. — Раз уж заговорили о переменах…

— Слушаю?

— Алексей Кириллович… Мы определились. Летом. После Петрова поста. Венчание.

Новость прозвучала чистым камертоном посреди какофонии интриг.

— Свадьба? — губы сами собой растянулись в искренней улыбке. — Наконец-то!

— Да. Сделал предложение. Официально. Теперь, когда я совладелица компании, когда есть капитал… Его родня будет морщить носы, но открыто выступить не посмеет.

В ее взгляде читалась искренняя благодарность.

— Это все благодаря вам, Григорий Пантелеич. Без вашей поддержки…

— Оставьте, Варвара. Вы заслужили это счастье сами. Алексей — отличный человек, надежный. Я рад. Всем сердцем.

— Вы будете посаженным отцом? — тихо спросила она, опустив глаза.

От неожиданности я чуть сильнее налег на трость.

— Я? Варвара, окститесь. Где я, и где высший свет. Я — мещанин, он — столбовой дворянин, офицер. Скандал будет такой, что родня вас со свету сживет.

— Мне все равно на родню, — она вскинула голову, и в глазах сверкнула сталь, достойная хорошего клинка. — Вы для нас сделали больше, чем вся эта аристократия вместе взятая. Вы наш друг, если позволите. Откажетесь — обижусь смертельно.

Шутить она не собиралась.

— Почту за честь, — серьезно ответил я. — При условии, что Алексей не против такого мезальянса.

— Он сам просил меня спросить.

Даже так? Я чего-то не понимаю. Разве это допустимо? Мне кажется, я чего-то не знаю. Минуту мы стояли молча.

— Ну, хватит сантиментов, — Варвара отстранилась, быстро смахнув слезинку. — Дела не ждут. Сказано — сегодня, значит, сегодня.