Симметрия соблюдалась идеально, до микрометра. Человеческая рука могла дрогнуть, резец станка мог затупиться, но Руна не знала усталости и не ведала ошибок. Она не «примерялась», не делала пробных надрезов. Она просто знала, как должно быть, извлекая идеальную форму из хаоса материи.

Материя текла и застывала, покорная моему замыслу. Из простецких чурбанов вытягивались острые носы ракет, формировались стабилизаторы, готовые рассекать воздух, вырисовывались сопла двигателей. Это было производство, лишённое шума, грязи и стружки. Без визга пил, без тяжелого дыхания гидравлических прессов, без неизбежного процента производственного брака. Чистый акт творения. Или, вернее сказать, разрушения, облечённого в форму созидания.

Я работал молча, экономно, стараясь не делать лишних движений. Руки висели вдоль тела, лишь глаза скользили по рядам, контролируя процесс. Один мысленный шаблон, чёткий, как чертёж в голове инженера, — и десятки заготовок менялись разом, синхронно. Серебряная Руна позволяла этот масштаб. За одну активацию, пока действовал эффект, можно было наштамповать хоть легион таких игрушек, лишь бы хватило исходного материала и ментальных сил удерживать образ.

Через несколько минут всё было кончено.

Рябь в воздухе успокоилась и исчезла, словно её и не бывало. Реальность с облегчением вернула себе свои права. Металл вновь стал металлом — холодным, твёрдым, окончательным. Передо мной, там, где раньше лежали грубые болванки, теперь стояли ровные, хищные ряды готовых изделий.

Это была не кустарщина, сляпанная на коленке в полевых условиях. Это были полноценные боеприпасы, идеально соответствующие возможностям пусковой установки моего импа. Гладкие бока ракет тускло поблёскивали в электрическом свете, тая в себе угрозу.

Я подошёл ближе, провёл пальцем по прохладному оперению ближайшей ракеты. Естественно, я не удержался от того, чтобы внести некоторые коррективы в стандартную конструкцию. Начинку боевой части я изменил, руководствуясь своим опытом и здоровым цинизмом. Самую малость, совсем немного добавил ей убойной мощи и нестабильности. В конце концов, гуманизма по отношению к врагу я проявлять не собирался. Если уж бить, то так, чтобы не пришлось повторять.

Удовлетворение от проделанной работы смешивалось с лёгкой усталостью. Голова гудела, словно после долгого спора с глупцом. Но дело было сделано. Арсенал был пополнен, и пополнен качественно. В этом хаосе, где всё рушилось и менялось, приятно было осознавать, что хотя бы здесь, в этом ангаре, царит порядок и железная логика войны.

Я покинул чрево ангара. Утренний воздух ударил в лицо прохладой. После атмосферы мастерской, этот уличный дух показался мне даже приятным.

Манаан просыпался. Делал он это неохотно, без той суетливой бодрости, которая свойственна муравейникам, но и без расслабленной неги курорта. Город ворочался, кряхтел ставнями, гремел первыми повозками по брусчатке, словно старик, у которого ноют суставы перед дождём. В этом сером, предрассветном часе таилась странная, тревожная прелесть.

Мысль о доме, возникшая где-то на периферии сознания, внезапно обрела плотность физического тела. Стала навязчивой и невыносимо приятной. Баня. Горячая, пахнущая распаренным деревом и вениками, раскалённая до того состояния, когда кожа краснеет, а мысли плавятся и стекают вместе с потом. Мне необходимо было смыть с себя не только грязь, но усталость и холодную математику убийства.

А потом — еда. Нормальная и обильная, человеческая еда, поданная на чистой тарелке, а не то, чем я привык набивать желудок на бегу. Кусок мяса, истекающий соком, свежий хлеб, от которого идёт пар… Желудок предательски заурчал, подтверждая правоту моих фантазий.

Ну и жёны, разумеется. Мой тихий омут в этом бушующем океане безумия. Пора уделить им толику внимания, пока война окончательно не превратила меня в бронзовый памятник. Человеку нужна передышка. Краткая, как выстрел, пауза, после которой можно снова надевать на лицо непроницаемую маску лидера, застёгивать душу на все пуговицы и идти смотреть, как растёт стена. Работа никуда не денется. Человек же, лишенный передышки, лишённый простых радостей плоти и духа, стремительно вырождается. Он превращается в функцию. В придаток к собственному мечу или, в моём случае, к боевому меху. А функции не живут — они лишь функционируют. Потом ломаются, а неисправная функция никому не нужна.

Я шёл, разминая затекшие плечи, и уже прикидывал в уме, стоит ли тратить драгоценный ресурс на вызов Аспекта или же пройтись пешком, когда тишину разорвал резкий, гортанный окрик:

— Кир из Небесных Людей!

Я остановился, чувствуя, как внутри мгновенно натягивается невидимая пружина. Рука рефлекторно дёрнулась к поясу, но я вовремя одернул себя.

У края вымощенной булыжником площади, там, где старое дерево раскинуло свои узловатые ветви, обнаружился уже знакомый мне вестовой. Он восседал верхом на цезаре. Птица выглядела свежей и бодрой. Однако животное нервничало. Цезарь переступал мощными когтистыми лапами, царапая камень, и то и дело косил угольным, лишенным белка глазом на ветку платана.

Там, в серой дымке, слегка покачивался на ветру труп. Тот самый взяточник, с которым я разобрался накануне. Вид мертвеца, посиневшего и вытянувшегося, действовал на благородную птицу не лучшим образом. Животные чувствуют смерть острее нас, они не умеют прикрываться цинизмом.

Сам вестовой, молодой лопоухий парень с обветренным лицом, держался в седле собранно. В его осанке не было ни подобострастия, ни наглости — лишь профессиональная выправка человека, который прекрасно понимает, с кем имеет дело. Он знал, что перед ним не генерал диванной артиллерии, а тот, кто действительно способен решать вопросы. И решать их жёстко.

— Баронесса Пипа ван дер Джарн вызывает вас… — доложил он, чеканя слова.

Голос его звучал ровно, но я уловил в нём нотки напряжения.

— Желает получить отчёт по ситуации с плантаторами. Немедленно.

Я посмотрел на него снизу вверх. Птица издала глухой клекот, щёлкнула клювом, способным перекусить руку.

Я кивнул. Спокойно. Без суеты.

— Передай баронессе, — произнёс я ровным, не допускающим возражений тоном, — что проблема с плантаторами решена. Пока это всё, что ей нужно знать.

Вестовой выждал паузу. В его взгляде читалось ожидание продолжения, ибо явиться к баронессе с таким куцым ответом было бы верхом неосмотрительности для простого служаки.

— Я явлюсь лично, — добавил я, смягчая тон, но не меняя сути. — Посвящу её во все детали. Но сначала я намерен привести себя в порядок и немного отдохнуть. Это не затянется.

Вестовой принял ответ без лишних комментариев. Он не стал напоминать мне о субординации или срочности — видимо, слухи о моём характере уже расползлись по гарнизону. Он коротко кивнул, приложив руку к козырьку шлема.

— Считайте, что уже сделано.

Он тронул поводья. Цезарь, только и ждавший этого момента, резко развернулся на месте, едва не выбив искры из камней, и мощными прыжками понёс седока прочь от проклятого дерева с мертвецом. Через несколько секунд они растворились в утреннем тумане и движении просыпающегося города, оставив после себя лишь легкий запах птичника.

Я не стал терять времени на пешую прогулку. Ноги гудели, требуя покоя, а душа — высоты. Потому и потянулся сознанием к Аспекту.

Отклик последовал мгновенно. Внутри черепной коробки на долю секунды возникло знакомое, специфическое давление, словно при резком наборе высоты в скоростном лифте. Уши слегка заложило. Звёздная Кровь пошла в расход. Мир вокруг словно подтянулся, сжался, стал плотнее и резче. Реальность на миг истончилась, пропуская в наш мир иное.

Стальной Гиппоптер просто шагнул из небытия в бытиё, соткавшись из вихря Звёздной Крови. Я привычно, одним слитным движением запрыгнул в седло и мы рванули вверх, почти вертикально.

Город мгновенно провалился вниз, став похожим на сложную, расчерченную карту. Черепичные крыши, мокрые от росы, узкие улочки-ущелья, по которым уже ползли первые повозки, дымки очагов, поднимающиеся вертикально в безветренное небо — всё это осталось подо мной.