Если нас заинтересует проблема метода дифференциального и интегрального исчисления, то мы опять можем построить такой набор текстов, начиная с Евдокса, дальше, скажем, Евклида, потом Архимеда, потом Кавальери, Кеплера и т. д. И все это будут наборы текстов, относящихся фактически к одной и той же проблеме. И мы будем все эти тексты группировать и получим возможность их сопоставлять. Но на этом фактически заканчивается все, что мы имеем. И этого очень мало для того, чтобы двинуться как-то дальше.

Нужно еще ввести сюда целый ряд образований, и без этого никакая исследовательская работа невозможна. И в зависимости от того, что ввести и как ввести, мы будем строить то или иное научное исследование.

Попробуем сейчас представить себе это в общем виде. Очевидно, как мы обсуждали это еще раньше, для этого нам нужны некоторые средства. Но средств у нас нет. И это, по сути дела, тот результат, который мы здесь получили. Но, с другой стороны, нам нужно получить некоторое описание этого текста, причем описание того, что мы хотим исследовать. А мы говорим, что исследовать надо не вывод, а рассуждение и процесс мысли. Значит, мы должны построить описание рассуждения или процесса мысли.

Чтобы представить тексты в таком виде, как некоторое рассуждение или процесс мысли, мы должны применять определенные средства. Кстати, обратите внимание: после того как я нарисовал некоторый план моей работы, я теперь здесь могу апеллировать к нему. Например, я могу заранее утверждать, что хотя средств у меня нет, но я знаю, что они зависят от того, в каком виде я хочу представить текст. Фактически я начал рассуждать в обратном порядке… Я ввел некоторые неизвестные величины и обозначил их.

Это очень напоминает уже разбиравшийся нами способ рассуждения при решении задачи «сколько птичек сидело на дереве?»[18] – если сначала сидело сколько-то, а потом прилетело определенное количество, то стало другое определенное количество. Решая эту задачу, мы сразу же говорим: на дереве сидело Х птичек. Мы фактически уже дали ответ на вопрос задачи, но ответ не в том виде, не в той форме, как это требуется. Зачем же тогда мы вводим этот ответ? Только потому, что теперь он дает нам возможность двигаться в обратном порядке, и в этом заключена суть решения задачи.

Точно таким же образом мы должны будем двигаться и в анализе текстов. Мы не сможем приступить к непосредственному анализу и расчленению. И мы не будем этого делать. Мы пойдем здесь точно таким же путем: сделаем вид, что мы уже решили задачу, и затем будем рассуждать, исходя из этого предполагаемого решения. Но для этого предварительно мы начнем обсуждать вопрос, что же мы должны получить в качестве продукта нашего анализа, что, собственно, нам нужно.

Задав требование к продукту нашей работы, мы затем ставим вопрос: какие средства нужны, чтобы получить именно этот продукт? Это «переворачивание» задачи и изменение объекта рассмотрения – очень интересная вещь. По-видимому, очень многое в мышлении построено на таком приеме. Столкнувшись с определенной задачей исследования, мы не исследуем сам объект, а начинаем прежде всего задавать некоторые требования к характеру того знания, которое мы должны получить, решая эту исследовательскую задачу. Мы спрашиваем: в каком знании должен быть изображен этот объект, если мы будем его исследовать?

Но пока от того, что я сказал – что мы должны представить заданные нам тексты в виде рассуждений, или процессов мысли, – мало что изменилось в нашей познавательной, исследовательской ситуации. Пока что даже на этом пути перевертывания задачи исследования мы продвинулись очень мало. Мы пока не знаем, что такое рассуждение, или процесс мысли. И это представление мы не можем получить, анализируя сами тексты. Но как тогда мы должны двигаться?

И здесь начинается самое смешное… Мы берем эти представления буквально «с потолка». Мы начинаем придумывать ответ на вопрос совершенно безотносительно к реальному анализу текста. При этом мы, конечно, учитываем все те знания, которые уже существуют. Мы, по сути дела, исходим из них. Но эти знания уже есть. Мы не проводим при этом какого-либо специального исследования. Мы говорим: предположим, что рассуждение, или процесс мысли будет представлять собой то-то и то-то. Мы создаем конструкцию, исходя из наших общих интуитивных представлений. Потом, построив эти конструкции, мы начинаем накладывать их на тексты. Мы используем эти конструкции в качестве средств анализа текстов.

Предположим, что построенная нами конструкция очень мало соответствует действительному строению рассуждения, или процесса мысли. Но как бы там ни было, а мы уже имеем некоторое средство, и мы можем работать. До этого мы просто не могли начинать саму работу. Теперь у нас появилось некоторое орудие, инструмент для работы. Накладывая наши конструкции на тексты, мы начинаем получать разного рода несоответствия и парадоксы. Мы получаем целый ряд показателей существующего расхождения. После этого мы начинаем исследовательский процесс, имеющий «челночный» характер.

Пусть характеристики этого расхождения – А, B, С…:

^Рис. 3

Выделяя каждую из них, мы спрашиваем себя: как нужно изменить наши конструкции, чтобы эти расхождения исчезли? Мы начинаем перестраивать имеющиеся у нас схемы, чтобы устранить эти расхождения. И, проделав всю эту работу, мы получаем новую конструкцию. Мы снова накладываем ее на текст, получаем новую группу характеристик, фиксирующих расхождения нашей конструкции с действительным объектом, снова изменяем конструкцию, чтобы элиминировать эти расхождения, и т. д. И каждый такой шаг в «челночном» движении приближает нас к такой конструкции, которая более точно изображает анализируемый объект.

Описанный выше путь есть путь всякого и любого научного исследования. И, поняв это, вы будете понимать, почему так медленно развивается человеческая наука. Но никакого другого пути, по-видимому, у людей нет. Из этого же вы поймете и другое – парадоксальное высказывание Кутюра, которое я часто цитирую: из ложного следует все остальное, в том числе и истина[19].

Вместе с тем очевидно, что если первую конструкцию, изображающую ваш объект, вы будете брать не «с потолка», а она с самого начала будет «похожей» на объект, то работа последовательных приближений будет резко сокращена.

Мы с вами будем постоянно находиться в таком положении: будем проделывать эту «челночную» работу, будем обсуждать, какие именно исходные представления о рассуждении, или процессе мышления надо взять, чтобы они были похожи на сами эти объекты.

– А существует ли принципиальная сходимость познавательных движений такого рода?

Нет. Очевидно, принципиальной сходимости в движениях такого рода нет. Именно поэтому приходится быть очень гибкими и иметь готовность к такой гибкости. Поэтому нужно всегда предусматривать возможность, что мы начнем наше движение с очень неудачных исходных эталонов, и тогда не будет этой принципиальной сходимости к конструкции, хорошо изображающей исходный объект. Мы должны быть готовы к принципиальной смене ориентировки в науке, к принципиальному изменению эталонов и конструкций, взятых как исходные.

Вполне возможны и часто встречаются случаи, когда, взяв в качестве исходной конструкции некоторое образование К, мы накладываем его на объект, вычленяем характеристики расхождений, строим таким путем последовательность конструкций К₁, К₂, К₃… и чем дальше мы идем – тем больше, если можно так сказать, «удаляемся» от структуры объекта. Тогда мы не должны упорствовать, а должны вернуться к исходному пункту движения, зачеркнуть всю исходную конструкцию и начать весь процесс снова – с какой-то другой конструкции. Такие переломы в истории науки постоянно происходят. Если мы возьмем историю механики, то вклад Галилея как раз в том и заключался, что он зачеркнул всю историю развития аристотелевской физики и предложил начинать с совершенно иных оснований. Именно поэтому мы говорим, что Галилей заложил основы новой механики.