– Мрачно, очень мрачно… – покачал головой цесаревич.
– Се ля ви, – пожал Лев плечами. – Одно хорошо – эта беда в управлении типична не только и не столько для России. У нас всегда есть шанс. Да и вообще, эта битва увечных на всю голову титанов была бы порой удивительна веселой. Если бы люди при этом не гибли пачками, конечно.
– И вы знаете, как эту беду преодолеть? – спросил губернатор.
– Полностью – никак. Такова природа человека – он ленивая скотина в массе. И если есть возможность что-то не делать – он будет это не делать. А уж думать и подавно. Даже умные частенько ленятся шевелить мозгами. Исключая очень незначительный процент людей с отклонениями, которым до всего есть дело. Но снизить эту до разумного уровня проблему можно. Формула достаточно проста, хоть и мерзка до крайности. В базе ее лежит философия Вольтера с его приматом здравого смысла, науки и практической деятельности, которая является мерилом всего. И если не в обычном виде, то в эксперименте. Ему в помощь всплывает Макиавелли с его философией, бесценной на инструментальном уровне.
– Ужас какой… – покачал головой Александр Николаевич.
– Фридрих Великий, как мог, ругал Макиавелли, но нигде и ни в чем ему не противоречил. Мне даже кажется, что он специально его ругал, для отвода глаз. Трудно найти в истории более последовательного поклонника этого итальянца. Хотя, конечно, у него имелись и трудности, вроде стремления зарегулировать все до мельчайших деталей. Однако в целом – прям образцовый макиавеллист.
– Ваша мысль понятна, но как она позволит преодолеть замалчивание?
– Я же сказал: главным мерилом является практическая деятельность. В том числе руководителей. Нужно время от времени делать проверки и лично, притом внезапно навещать разные производства и беседовать с простыми работягами или там инженерами. К крестьянам на огонек заходить – слушать их. И долбать чиновников, которые замалчивают. Вот как всплыло – так всю ветку и долбать. Самому так делать и подчиненных приучать к стратагеме: доверяй, но проверяй. Даже за самыми доверенными людьми. Не всё. Всё проверять здоровья не хватит. Выборочно. Но внезапно. Чтобы постоянно их всех держать в возбуждении.
– Так не останется чиновников, если их увольнять за такое головотяпство. Кто работать будет? – улыбнулся цесаревич.
– А я не сказал увольнять. Я сказал «долбать». Здесь удивительно продуктивной выглядит методика Петра Великого, который практиковал массаж палкой по спине. Зарвался какой-то чиновник – так и выдать ему палок. Генералу – лично, чтобы не стыдно. Дальше – уже сами разберутся. Не понял? Сломал ногу или руку. Ну и так далее. А кто увлекаться станет с палками без дела, тому и самому вдвое выдавать.
– Экий вы затейник… – ошалел Шипов.
– Бить палкой? Генералов? – ахнул Александр Николаевич.
– И министров. А что? Иной раз один хорошо поставленный удар заменяет два часа воспитательной беседы. Впрочем, постоянно бить и не надо. Достаточно это практиковать время от времени, чтобы все старались. Кроме того, я бы еще институт имперских комиссаров ввел, набирая туда тех самых дурных людей, которым до всего есть дело. Чтобы они постоянно ездили по стране и смотрели – кто чем живет, подавая регулярные отчеты в имперскую канцелярию лично монарху. Например, раз в квартал или даже год.
– Будут брать взятки…
– Платить очень хорошо, полностью оплачивая командировки. А за подтвержденные взятки или перегибы вешать. Отбирая среди молодежи тех, кто горит и радеет за справедливость. В идеале из сирот, или из бедных родов, или вообще не дворян, а, например, из пытливых и сметливых крестьян, от зоркого глаза которых ничего не укроется. Возводя их при вступлении в должность в дворянское достоинство. При этом за вызов комиссаров на дуэль лишать чинов и состояния, ссылая на пожизненную каторгу. Ну и назначать их всего лет на пять после обучения, чтобы связями обрасти не успели. Гонять по стране. А потом выплачивать пенсию пожизненно и использовать, например, как внешних агентов. Чтобы собирали сведения о том, чем живут другие страны, в чем их сила, в чем слабость и что нам можно у них перенять. Если же где такой комиссар окажется убит или еще как-то притеснен – высылать целую бригаду для разборок. Включая других комиссаров.
Александр Николаевич и Сергей Павлович промолчали, переваривая.
– Тяжело вам живется, – наконец произнес цесаревич.
– Отчего же?
– Ходите вооруженный до зубов и всегда готовы драться. Даже смертным боем. Думаете о делах, которые едва ли вам нужны и полезны.
– Отнюдь нет. Дела эти вообще не лежат в такой плоскости, – отмахнулся Лев Николаевич. – Семья – это маленькое государство. Собственно, из семьи держава и вырастает. Так что все эти вещи, о которых я говорил, мне очень полезны. Их ведь и в семье можно применять, и в своем заводчицком деле. Всюду. Они универсальны.
– Прямо вот совсем универсальны?
– Конечно.
– Вот вы сказали, что в Соединенных штатах Америки вся регулярная армия вооружена нарезным и заряжаемым с казны оружием. Но она маленькая. Мы едва ли себе можем такое себе позволить. И как это решить?
– Какова численность нашей армии?
– Это секретная информация, – серьезно произнес Шипов, а цесаревич кивнул.
– Побойтесь бога! Какая, к черту, секретная?! Есть же альбомы мундиров по полкам, в которых перечислены ВСЕ полки. Понимаете? ВСЕ! А их штаты тоже утверждены и упорядочены. Берешь такой альбом и упражняешься в арифметике. Навскидку у нас получается миллион двести – миллион триста. Я сильно ошибся?
Александр Николаевич, округлив глаза, уставился на молодого графа.
– Я сильно ошибся? – повторил свой вопрос Толстой.
– Нет.
– Вот. Это азы разведки вообще-то. В открытых источниках, если их сопоставлять и анализировать, порой много всего секретного. Или вы думаете, как я про винтовку Дрейзе узнал? – оскалился Лев Николаевич. – Но не суть. Вот представьте. Миллион двести. Куда нам столько? У нас есть четыре потенциальных театра боевых действий: против Пруссии, против Австрии, против турок в Европе и Кавказ, где нужны большие и сильные контингенты. Ну и столица. Нужно просто проложить несколько железных дорог, чтобы можно было осуществлять маневр войсками. Ну или хотя бы макадамы[17]. Ну и сократить армию в три раза, отправив остальных в запас, откуда в случае войны набирать пополнения. Остальных же толково вооружить. Ведь при тех же расходах мы сможем более чем втрое больше платить за оружие. Оно ведь не главная статья расходов. Куда тяжелее ведь банальное содержание и обмундирование. Особенно по офицерам. При этом перевооружать сразу полками. Сначала на Кавказе, потом гвардию, потом там, где будет гореть.
– Государь никогда на это не пойдет.
– Вот поэтому и имеет сильный дефицит бюджета, – усмехнулся Лев Николаевич. – Который рано или поздно загонит Россию сначала в тяжелую долговую яму, а потом и совершенно расстроит ее экономику.
– Вы и это знаете… – как-то глухо произнес цесаревич.
– Анализ открытых источников творит чудеса, – оскалился Толстой. – Ему ежегодно около пятидесяти миллионов не хватает. Так что сокращение армии втрое – благо. Сколько здоровых мужчин вернутся в народное хозяйство? А если еще чуть-чуть докрутить экономику – песня будет. Например, оборот оружия. Нам нужно много оружейного производства для будущих войн. Сколько у нас людей? Сто двадцать – сто тридцать миллионов? Половина – мужчины. Треть от них – взрослые мужчины. Если каждый купит по ружью – это уже двадцать миллионов стволов. Если с каждого по рублю взять в казну – польза какая! А если он по два ружья? А если пистолеты? А порох? А свинец? На всем этом, если разогреть наш внутренний рынок, можно миллионов по пятнадцать собирать в казну ежегодно. А на внешний рынок если поставлять? В тот же Китай и Персию? Они легко проглотят и сто миллионов ружей. Даже устаревших. А у нас ни разрабатывать, ни производить, ни носить, ни применять для защиты жизни и имущества… – покачал он головой. – Сидим на золотой бочке и сами ее не открываем.
