Было нервно.

Опыт прошлой жизни показал – начальство не всегда адекватно, даже если оно толковое. А тут, насколько молодой граф знал, имелась и личная заинтересованность: Александр Николаевич был близок со своей сестрой, которую из-за Льва под домашний арест сажали. Так что радости от потенциальной встречи не испытывал ни малейшей…

Коляска остановилась у особняка губернатора.

Лев Николаевич вышел из нее и, с трудом удерживая маску равнодушия, отметил приличное количество военных. Причем не местных, а столичных. У цесаревича-то свита все ж немаленькая имелась. Включая силовое крыло. Не сказать, что прям толковое, но их много. А ему нельзя даже нормальное оружие открыто носить.

Вон трость свою с клинком оставил дома.

Знал – не пустят.

Взял самую обычную, выбрав покрепче, с бронзовым утяжелителем в рукоятке. Да и пистолетов малых прихватил максимум, рассовав их вместе с ножами по всем доступным местам. Не перегибая, разумеется. Стараясь сделать так, чтобы со стороны наличие этого арсенала было ненаблюдаемо. Для местных…

Вошел он, значит.

Доложился.

И остался стоять, ожидая вызова. Заодно поглядывая на окна и прикидывая перспективы. Так-то он для себя давно решил. Если пойдет что-то не так – уйдет в подполье и устроит им тут всем «Кузькину мать». А то расслабились элиты, расслабились. Давно их никто не щипал за вымя кусачками.

Долго, конечно, не пробегает.

Но он рассчитывал, как в фильме «Законопослушный гражданин», вправить этим самым элитам мозги своим рок-н-роллом. Ну хоть немного.

Из-за этих мыслей взгляд у него был, видимо, занятный.

Вон как столичные офицеры на него поглядывали и хмурились. Ну а что? Высокий, крепкий, сильно крепче любого из них. Все ж столько лет «качалки» не прошли даром на фоне отличного питания. Держится уверенно, смотрит волком. Да и вообще от него просто пахло проблемами.

А казачий есаул, сидящий чуть в сторонке на подоконнике, так и вообще ухмылялся. Причем не на молодого графа поглядывая, а на дежурного и находящихся при нем людей. Видимо, о чем-то догадывается или чувствовал. Вон руку-то с эфеса сабли не убирал.

Сабли.

Шашки им уже ввели, но он держался за старое оружие[15].

– Лев Николаевич, вас ожидают, – произнес чопорный слуга, выйдя из дверей приемной губернатора. Неместный, кстати. Натолкнулся на волчий взгляд и выдержал его с удивительным равнодушием. Остальные же выдохнули, ощутив, как обстановка сразу разрядилась.

Граф подошел к двери.

Поравнялся с дежурным офицером и молча вошел внутрь.

А внутри никого.

Вообще никого, кроме губернатора и цесаревича. Отчего Толстой даже как-то растерялся.

– Вот, Ваше Императорское высочество, тот самый молодой человек, о котором мы разговаривали. Лев Николаевич, подойдите ближе.

– Действительно, он выглядит старше своих лет.

– Как вы думаете, насколько хорошо он вооружен? – оскалился Сергей Павлович.

– Он вооружен? Хм. Ну, быть может, трость.

– И все?

– Пожалуй.

– Лев Николаевич, будьте так любезны, положите на этот стол все оружие, которое сейчас с вами.

– Сергей Павлович! – с обиженными интонациями воскликнул Толстой.

– Мой друг, мы с вами давно знаем друг друга, вы полагаете, я не приметил вашу страсть к вооружению? Будьте любезны. Очень вас прошу. Специально для Александра Николаевича. Уверяю вас – никто не собирается ни задерживать, ни причинять вам какого-либо вреда. Клянусь честью!

Лев пару секунд помедлил, но отказать не смог. Наносить оскорбление недоверием тому, от которого зависел весь его бизнес в Казани, он не решился.

Цесаревич, кстати, аж удивился, услышав слова Шипова. Однако уточнять ничего не стал, деликатно промолчав. А уж когда на стол перед ним стали ложиться пистолет за пистолетом, нож за ножом и даже нунчаки с двумя куботанами и кастетом. Ну и трость, как же без нее?

– Это все? – с лукавой улыбкой поинтересовался генерал, когда Лев остановился.

И молодой граф нехотя выложил на стол еще три ножа. Маленьких, которые находились в складках одежды. А также последний пистолетик, из маленькой кобуры с ноги.

Александр Николаевич только головой качал все это время.

– Но зачем? – спросил он, когда Лев закончил.

– Мир полон неожиданностей. А я предпочитаю сам быть неожиданностью для мира.

– Ха-ха-ха! – не выдержал Шипов.

Да и цесаревич невольно улыбнулся.

– К слову сказать, Александр Николаевич, этот молодой человек обладает очень приличными навыками рукопашного боя без оружия. Так что он сам по себе серьезное оружие.

– Да уж наслышан, – еще шире улыбнулся цесаревич. – А та дуэль на канделябрах? О ней судачат все не только в столице, но и даже в Париже, как мне шепнули.

– Мне приятно, что мы смогли их хоть в чем-то обскакать, – щелкнув каблуками, произнес Лев.

– И все же зачем вам столько оружия с собой?

– Рискну предположить, Ваше Императорское высочество, что он полагал, будто вы решите его арестовать из-за того инцидента с Ее Императорским высочеством.

– И вы бы дали бой?

– Если я начну это отрицать, то буду выглядеть смешно. Если подтверждать – еще смешнее, – ответил Лев, сохраняя внешнюю невозмутимость.

– Пожалуй… – произнес Александр Николаевич, разглядывая заряженные пистолетики, остро отточенные ножи и прочие изделия. И видимо, прикидывая последствия их применения в силу своего разумения.

Вязкая пауза завершилась, и беседа продолжалась.

Ни о чем.

Минута за минутой. Толстой оставался собран и колюч, так как не понимал, что от него хотят, и оружие больше не грело его душу. Цесаревич же вместе с губернатором пытались пробиться через эту стену льда и отчуждения. Что Льва только сильнее напрягало.

– Александр Николаевич, – наконец он не выдержал, – я, признаться, все сильнее и сильнее теряюсь в догадках. Скажите, что такой человек, как вы, забыл в этом маленьком городке на краю цивилизованного мира? И главное – зачем вам я? Простой дворянин без кола и двора, который даже на службе не состоит.

– Однако! – ахнул цесаревич.

Такого наглого нарушения этикета он еще не встречал. Толстой же продолжил:

– Ваше Императорское высочество, прошу простить мою грубость, но я не привык к столичным ритуалам и просто не знаю, как правильно себя с вами вести. Вот и спросил прямо. А то мы уже четверть часа беседуем ни о чем, словно какие-то купцы, ходя вдоль да около и не решаясь начать разговор о деле. Это, конечно, безумно приятно, однако едва ли наследник империи нуждается в таких беседах с провинциальными обывателями. Значит, вам что-то нужно от меня. Что?

– Грубо, очень грубо, – произнес цесаревич, усмехнувшись, а потом сменил тему: – Мне говорили, что вы увлекаетесь Вольтером. Это так?

– Не то чтобы я им увлекался. Нет. Просто отдельные его высказывания мне кажутся разумными. И уж точно менее разрушительными, чем вся эта беготня с идеалистами.

– И в чем же разумность его высказываний?

– С конца прошлого века начинает набирать темп научно-техническая революция. Вы слышали о пудлинговании и коксовании каменного угля?

– Разумеется.

– Вот с этих двух вещей она и запустилась. Еще сто лет назад Англия закупала железо и чугун у других стран, в первую голову у Швеции и России. А сейчас она уже этого всего производит чуть ли не больше и лучше остальной Европы. Используя не только для своих промышленных нужд, но и для поставок нам. Можно, конечно, копнуть еще дальше и вспомнить внедрение в той же Англии ткацких станков с машинным приводом, благодаря чему она смогла получить много дешевых тканей для торговли. Но глобально что-то изменили лишь пудлингование и коксование.

– Допустим, но какова связь этих процессов с Вольтером?

– Прямая. Он ставил во главу угла науку, здравый смысл и практическую деятельность, предлагая не мир спасать в морально-этических дебатах, а возделывать свой сад. И нам надо так же. Потому что если мы Россию не вытащим за волосы из болота, в котором она все сильнее вязнет, то случится катастрофа.