Нашел в этой книге переводчик и свою семейную неприязнь к немцам, такую же, как и у Малапарта, хотя автор сам был наполовину немец. Даже немецкие женщины, служащие фюреру, вызывали у Курта отвращение: «Она, вероятно, была красивая женщина, если не принимать в расчет вульгарность ее, чувствительную лишь для глаз, не принадлежащих немцу». На обрисовку мерзостного образа губернаторши оккупированной Варшавы автор не щадит ни таланта, ни страниц в своей книге; тщеславие и лицемерие, вульгарность и ненасытность, претензия и вседозволенность, самолюбование и глупость — вот те черты которые он в ней высвечивает. И в то же время другие женщины, которых достаточно много в его воспоминаниях, будь то принцесса Гогенцоллернов, внучка кайзера Вильгельма Луиза Прусская, или простая румынская девушка, или русские летчицы, погибшие в воздушном бою, или несчастные еврейские заложницы, отданные в немецкий бордель, — все они вызывают у автора уважение, симпатии, а порой и преклонение. Но не щадит он часто и своих соотечественниц, женщин высшего итальянского света времен Муссолини, погрязших в разврате и ничем уже не отличающихся от женщин легкого поведения.
Вопреки внутренней неприязни к немцам, Малапарте, смелый и рискованный человек, часто лично участвует в светских раутах высшего германского генералитета, нередко встречаясь на них со своими давнишними друзьями-дипломатами (с теми, кто тоже рисковал, помогая ему вывезти на родину рукопись «Капут» а) и поднимая в застольных разговорах весьма опасные для собственной жизни темы. Эти его встречи, проходящие в присутствии представителей королевских домов Европы, в великолепных дворцах и замках, за роскошными обедами и ужинами, с многочисленными переменами блюд в такое голодное для миллионов людей время, в описаниях Малапарта могут ассоциироваться с «пиром во время чумы», или с роскошным бокалом какого-нибудь «орефорского» или «богемского» хрусталя, сверкающего безумным блеском, с налитым в него таким же изысканным, как и сам бокал, вином, в котором — и это известно всем присутствующим — есть… маленькая капля яда. («Себя, словно каплю яда, тебе в зрачки перельют», — можно вспомнить строку из перевода С. Н. Толстого «Нищие» Рильке). И это изысканное, но чуть отравленное вино автор заставляет медленно пить всех присутствующих: и его друзей, часто женщин, которые иногда не догадываются о том, что происходит вне этих стен, и его врагов-фашистов, которые прекрасно обо всем уведомлены, именно они создали вокруг этот страшный мир, но считают происходящее правомерным, законным, нормальным явлением; Малапарте заставляет всех до дна испить эту чашу скорбных воспоминаний, стать вместе с ним свидетелем чудовищных преступлений нацистов.
От неминуемого ареста в таком явном вызове фашистам его спасает репутация бесстрашного человека, смело выступившего в антифашистской книге и отсидевшего за это в тюрьме, человека, отбывшего второе наказание за не менее откровенно-правдивые репортажи с Восточного фронта, не импонирующие ни немцам, ни Муссолини (частично они даны в «Капут»); его спасает и его настоящее: смелость, неподкупность, ум, обаяние, аристократизм и дипломатичность. Все эти компоненты складывались для него в охранительную грамоту на этих раутах, куда, несмотря ни на что, его приглашали с удовольствием как острого, интересного, оригинального собеседника, а он заставлял себя принимать их, проводя над собой и моральную и физическую экзекуцию, но только для того, чтобы, участвуя в этих опасных интеллектуальных состязаниях, получить шанс потом поминутно изложить в своей книге иезуитскую идеологию своих врагов, услышав их циничные рассуждения, что «погромы — это нецивилизованный метод, а гетто — цивилизованный», что немцы — «народ культурный и сентиментальный». Но эта «сентиментальность» не мешает им обивать кресла и переплетать книги, используя человеческую кожу; отлавливать, как на охоте, красивых еврейских девушек в Бессарабии и везти их в публичный дом, пропуская в день через каждую по пятьдесят солдат, а через две недели расстреливать «использованных» и привозить новых; не мешает организовать в Бельцах «сверхсекретный дом для педерастов, куда поставлять молодых русских солдат»; не мешает обучать новобранцев СС вырывать глаза у кошек, тренируясь таким образом, чтобы потом именно так убивать евреев, и т. д. и т. д.
С жутким реализмом воссоздавая атмосферу ужаса безвинного убийства, описывает Малапарте ночь еврейского погрома в Яссах, которое «сентиментальными» немцами возведено в норму. Он рассказывает о нечеловеческих условиях существования евреев в варшавском гетто, где он побывал сам, чтобы увидеть все собственными глазами и поведать, с каким мужеством и достоинством уходят оттуда люди на казнь, отдав свою, уже ненужную им одежду остающимся и идя по тридцатиградусному морозу абсолютно раздетыми.
Ему, как журналисту, писателю, гражданину, было необходимо всё видеть самому, чтобы потом говорить об этом в присутствии лицемерных нацистов, которые, всесильные и всемогущие тогда, не могут, не смеют поднять на него руку палача, привыкшего к жертвам; они соблюдают с ним джентльменские правила высшего света, к которому себя причисляют, и Малапарте остается на свободе. Переносит он эти поединки тяжело — и психологически и даже физически, но внешне он всегда спокоен и неуязвим: выдержан, корректен, в меру согласителен, если это не противоречит его принципам; он никогда не теряет своего лица, даже когда ситуация (как в рассказе о цыплятах) становится угрожающей. Его мягкий юмор, его смех, его мгновенная и всегда необычная реакция на высказывания оппонентов позволяют ему балансировать на острие и не оказаться в застенках Гестапо.
Его жизнь и его «Капут» — это подвиг уникального человека, сыгравшего определенную и немалую роль в мировой истории, снискавшему уважение очень многих людей в Европе — от простого крестьянина до представителей монархической элиты. Его опасная «игра в крокет» восхищала даже его врагов, которые вынуждены были считаться с ним даже в условиях режима оккупации, когда человеческая жизнь каждый день висела на волоске и ничего не стоила. Его манера поведения в стане врага давала ему возможность всегда сохранять присутствие духа, выходя из любых сложных ситуаций, фактически вести себя, как опытный разведчик в логове противника — улыбаясь, остря, но слушая и запоминая, чтобы потом рассказать в своей книге.
О подобном своем состоянии писал и С. Н. Толстой: «Я стану смиренным: с улыбкою ясной сумею войти я в жилье палача, Я знаю, как стать мне наивным и страстным, когда соглашаться, когда промолчать» («Поэма без названия»), живя в сталинском, таком же тоталитарном, как и фашистский, режиме, скрывающий свои мысли, свои чувства, свое творчество много десятков лет, постоянно существуя с маской на лице. Он рисковал, когда писал свои произведения не меньше, чем Малапарте свои, и прятал их от режима, как и его итальянский соратник по перу, с той только разницей, что фашистский режим был с помощью русской армии свергнут, и Малапарте в Италии смог опубликовать свою книгу, переведенную на много языков, а С. Н. Толстой, прожив еще тридцать лет после войны, не смог опубликовать ни своих произведений, ни переводов, в том числе и этот (впервые на русском языке «Капут» появился в 90-х годах., в петербургском журнале, в частичном переводе Шапошниковой. Отрывки из книги неоднократно читались на радио «Свобода», возможно в том же переводе).
Малапарте писал: «Я знаю, и это общеизвестно, как трудно в Италии и в значительной части Европы живется людям и как опасна участь писателя» и «только свобода и уважение к культуре могут спасти Италию и Европу». Его фотография на книге «Капут» парижского издания, с которой переводил С. Н. Толстой, очень удачно передает натуру этого человека: именно таким он и должен быть: с одной стороны, неприметной внешности, но с другой — совсем не простой, с умным озабоченным выражением лица, и с этой трубкой, символизирующей все то, о чем он передумал и когда сидел в тюрьме за первую антифашистскую книгу, и когда беседовал с фашистским зверьем, и когда писал «Капут», свою в высшей степени раритетную философскую работу.
