Итак, у меня был свой театр, и я ставила там пьесу за пьесой с энергией и энтузиазмом, восхищавшими весь Париж. У меня играли Люсьен Гитри, чудесный актер, и Демакс, известная бестия, но тоже чудесный. Я даже не в силах передать Вам, как мы трое веселились на сцене! Довольно было какой-нибудь забавной интонации, намека, взгляда, чтобы шутка, намерение того или другого были разгаданы, и тогда мы весь вечер едва удерживались от смеха. Гитри был высоким, красивым, очаровательным, рассеянным, поэтичным, и у него рос маленький мальчик по имени Саша, у которого в восемь лет уже проявился талант. А вот Демакс одевался как женщина, манеры, интонации, голос у него могли быть как женскими, так и мужскими. Демакс был удивительным явлением и большим прекрасным артистом. Помню, в одной мрачной мелодраме он должен был выйти сбоку и, встав профилем к публике, опуститься на одно колено передо мной, сидящей в кресле, со словами: «Взгляни на мою улыбку. Ты узнаешь ее?» И вот однажды он подошел не сбоку, а прямо с авансцены, полностью повернувшись к публике спиной, что было не в его привычках, совсем напротив, и, к моему величайшему удивлению, встав передо мной на одно колено, произнес: «Вот и я! Ты узнаешь мою улыбку?» И действительно улыбнулся, обнажив полностью закрашенные во время антракта древесным углем почерневшие зубы. Он выглядел чудовищно. Я чуть с ума не сошла. На меня напал такой неудержимый смех, что я не могла справиться с ним, и пришлось опустить занавес. Я привожу эту шутку, одну из самых безобидных, но могу сказать, что с Гитри и с ним ни репетиции, ни представления не проходили спокойно. Несокрушимый смех, о котором Вы говорите, я чуть было не утратила его, лишившись голоса. В своем театре я принимала Юлию Барте, Берту Серни, конечно, Гитри и Демакса, Жанну Гранье, Дузе и, разумеется, Режан, дивную Режан, с которой меня связала настоящая дружба. Она была такой простой, такой спокойной, такой умной и такой любознательной. Вместе мы играли лишь один раз, в драме Ришпена «Смола». Потом пришли Коклен, моя сестра Жанна и Маргерит Морено. Словом, в мой театр пришло множество людей, множество актеров и авторов. Но это не мешало мне вновь играть «Федру» и «Гофолию». Только это и позволяло мне вновь обретать себя, безразличную к декорациям, безразличную к актерам, безразличную ко всему, кроме этого языка, чувств и своего рода забвения всего, что не было Расином.
И как раз, впрочем, из-за Расина я приняла тот самый орден Почетного легиона, которым меня решились наконец наградить. Кое-кто из моих друзей обратил внимание на это более чем скандальное опоздание и поговорил на сей счет с тогдашним правительством. Я так и не знаю их имен. И вот в полдень в зале Зодиака «Гранд-отеля» собралось пятьсот человек. Несмотря на ранний час, вечерний наряд был обязателен. Я надела белое платье, шитое золотом и отделанное соболем, которое, не хвастаясь, могу сказать, было далеко не посредственным. Я поднялась наверх и спустилась по лестнице под крики «браво», как говорят, это был день моего триумфа. Звучали тосты министров, президента республики, Сарду, Габриэля Перье и так далее. Потом мы направились в мой театр, «Ренессанс», где в качестве сюрприза был предложен спектакль. Я играла третий акт «Федры» и последний акт «Побежденного Рима». Под конец занавес поднялся над огромной сценой, где под парчовым, тоже золоченым, балдахином восседала я на троне из цветов, вокруг которого кружили с гирляндами роз молоденькие актрисы в греческих костюмах. Это, увы, была идея Ришпена. Коппе, Маде, Рокур, Эредиа читали посвященные мне сонеты, последним был Ростан. И с этого памятного дня, смешного и вместе с тем упоительного, который, если вдуматься хорошенько, не то чтобы не понравился мне, а, скорее, пожалуй, очаровал, с этого самого дня и пошли в ход слова обо мне: «Властительница поз и королева жеста». Начиная с этого злосчастного дня не было сонета, где бы я не встречала эту глупость. Но в тот день, сидя с сияющим видом в своем прекрасном платье, я слушала, как все по очереди читали в мою честь сонеты.
Франсуаза Саган – Саре Бернар
Теперь Вы говорите, что смеялись над этой историей и даже плакали от смеха. Но разве это не было своего рода защитой от мелодраматической стороны дела? Разве в глубине души, в самой глубине, Вы не были, как, впрочем, были бы и все другие, причем вполне естественно, польщены и взволнованы? Мне кажется, что я была бы. Серьезно и искренне.
Сара Бернар – Франсуазе Саган
Вы – может быть, а я – нет. Не забывайте о том несокрушимом смехе, о котором Вы постоянно говорите. Раза два или три я, возможно, плакала от усталости и даже от волнения, но мое настроение изменчиво, а смех – нет. Говорю Вам это и клянусь: в тот день я плакала от смеха. Но, к несчастью, только я одна. Ваши друзья, любовники, ваши самые дорогие спутники, дети, сестры, ваши родители – все думают, что вы счастливы, переживая определенные события, которые их самих сделали бы счастливыми. Увы, нет! Даже семья не может понять ваше безразличие, и еще меньше – юмор. Успех всегда кажется волнующим и желанным людям, которые не являются его причиной. И если они соприкоснулись с ним через кого-то другого, если они на протяжении многих лет поневоле видели самые нелепые, самые жалкие его стороны, успех тем не менее всегда будет казаться им чудесной вещью. Они видели, как мы плакали от усталости, от скуки, они видели нас с онемевшей от приветствий рукой, они видели нас с покрасневшими от ночных ожиданий глазами, они видели нас на грани обморока от лавины аплодисментов, они видели нас утомленными, оцепеневшими, сонными, безучастными – и все-таки продолжают считать это чудесным. Для нас, а значит, и для них. Невероятно!
Франсуаза Саган – Саре Бернар
То, что Вы говорите, вполне справедливо. И тем не менее я могу привести Вам прелестную пословицу по поводу этих последних слов насчет успеха. Что Вы скажете на это: «Голодное брюхо к учению глухо»? Ну как? Я обожаю такого рода поговорки.
Сара Бернар – Франсуазе Саган
Какой ужас! Нет, какой ужас! Ну как Вы можете изобретать подобные глупости? Я задаюсь вопросом: а действительно я приехала бы в Экмовилль, или, вернее, а разве не уехала бы я обратно тем же вечером? Что за глупые шутки? Вам следовало бы сохранять хотя бы минимум серьезности, чтобы приступить к печальной части моей жизни, наименее веселой ее части, ибо слово «печаль» я все же отвергаю. Ведь я играла всего за неделю до смерти. Вы представляете себе? И мало того, чтобы Вы все поняли, хочу сказать, что я даже нашла себе последнего Ипполита. Великолепного Ипполита, который, впрочем, наделал столько же шума, вызвал такой же скандал и такое же обострение, как мой Дамала. Бедный Дамала, которого я к тому времени уже немного забыла! И боюсь, уже никогда больше не вспоминала бы, если бы Демакс, единственный, кто решался спорить со мной в моих театрах, не называл меня время от времени – когда бывал в гневе – вдовой Дамала, отчего смущались все артисты, а я умирала от смеха. Словом, возвращаясь к Тележену, я встретила его после сумасшедшего турне, в самом ужасном смысле этого слова, по Америке. Бедный Жаррет! Его больше не было, и организовали это ужасающее турне трое американских импресарио. Не могу даже рассказать Вам, что там происходило. Мы играли в цирках, под навесами, вместе с бродячими циркачами, на нас обрушивались невероятные циклоны, проливные дожди, из-за которых хлопали полотнища, скрипели стойки. Всюду нас преследовали ковбои с пистолетами, они непременно желали похитить нас. В Сан-Франциско я играла под открытым небом на развалинах, оставшихся после землетрясения, в рождественскую ночь я играла для заключенных Сен-Кантена. Все это было сущим безумием, и только в Нью-Йорке у меня наконец был театр и наконец настоящая публика. Побывала я и в Южной Америке. Слава богу, в этих странствиях меня сопровождал Рейнальдо Ан либо кто-то еще. Они никогда не отпускали меня одну. К счастью – ибо иногда, должна признаться, по вечерам бывало очень грустно, даже несмотря на живописное окружение.
