Франсуаза Саган – Саре Бернар
Жизнь и в самом деле фантастическая! В ту эпоху, одну из самых интересных в истории, познать всю Европу! Италия, Румыния, Польша, Россия, Греция, целиком вся Европа! Вы переезжали из города в город, из столицы в столицу, от одного государя к другому, от одного королевского двора к другому, от публики к публике… А было у Вас время встретиться с людьми, узнать нравы, разобраться в направлениях мысли, понять хоть немного, что такого необыкновенного происходило тогда в Европе? А в России Вы почувствовали тот особый трепет, который должен был все-таки предвещать революцию? Была ли у Вас возможность увидеть и услышать что-то другое, кроме театрального занавеса и криков «браво»? Или это было невозможно, что я охотно допускаю? То, что Вы говорите о Листе, верно, Лист и в самом деле обладал исключительной репутацией и добился в Европе блестящего успеха, равного которому не было, если не считать Вашего, который, впрочем, превзошел его! Но какая невероятная жизнь! А не ощущали ли Вы усталости, ложась вечером? И не хотелось ли Вам спать? Вы не чувствовали себя измученной? Не приводила Вас в ужас мысль о необходимости встать утром, снова собрать багаж и отправиться на поезде в другие города, другой гостиничный номер, и так без конца, или все постоянно казалось чудесным? Признаюсь, мне это любопытно. У меня тоже отменное здоровье, и с ног свалить меня может только несчастье или скука. И все-таки меня занимает вопрос: как я смогла бы выдержать такое.
Сара Бернар – Франсуазе Саган
Милое мое дитя, Вы очень правильно заметили: свалить нас с ног могут либо большие несчастья, либо скука! Но, поверьте, у меня не было времени скучать. Кроме безрассудных поступков, каждый вечер приходилось совершать определенное усилие, чтобы завоевать публику. Я забывала о поездах, ибо вечером я оказывалась во дворце доньи Соль или в саду Маргариты Готье, в любом случае эти два места я знала досконально; изнуряя меня, они приносили мне отдохновение. К тому же я находилась в окружении своей маленькой семьи, своей труппы, своих животных. Нет, я не чувствовала себя одинокой, в том числе и среди огромной толпы. Это забавляло меня, мне все было интересно. Не думаю, что я многое разглядела в самой Европе и в развитии ее народов или почувствовала приближение великих исторических веяний, признаюсь в этом. Впрочем, у меня не было на это времени. То тут, то там я соприкасалась с некой душой, с неким образом мыслей, с иным взглядом, вот и все. Что же касается правителей и королей, они все были похожи друг на друга, как бывают похожи между собой мясники или столяры, то есть иногда вроде бы люди совершенно разные, но их манеры и поведение одинаковы, вот и все!
Увы! Увы! Это было слишком прекрасно. И я пустила на ветер все это обрамление, весь этот успех и триумф. Живет во мне некий неукротимый зверь, который не выносит долгой ходьбы мерным шагом. Полагаю, впрочем, и у Вас тоже есть такой недостаток… судя по Вашим письмам…
Позвольте мне рассказать Вам, как это произошло, все эта глупая история, невероятная, фантастическая история. Забудьте на время великую Бернар, непревзойденную трагическую актрису, которую осыпали лестью все властители Европы, и вернемся к некой Саре, артистке и романтичной женщине, которая в тридцать восемь лет влюбилась в двадцатишестилетнего вертопраха. Жак Дамала считался сердцеедом, и действительно был таковым. Он был очень красив. Лицо у него было юное и вместе с тем порочное. Самым поразительным у него был рот: с пухлой нижней губой и вытянутой верхней, сильно изогнутой и очень подвижной, нервной верхней губой, которая непрерывно вздрагивала. Все время хотелось положить руку на этот рот, но не столько для того, чтобы заставить его замолчать, а для того, чтобы избежать его искушения. Ибо это слишком красивое лицо, в силу своего простодушия и порочности, бросало вызов. У Дамала были восхитительная кожа лица, такую мне доводилось видеть лишь у женщин, и совершенно изумительный разрез глаз, прекрасная шевелюра, лепка носа. Будучи чрезвычайно мужественным, он обладал женской грацией и интуицией; было в его глазах нечто такое, что давало понять женщинам: он знает, чего они хотят от него в данную минуту. Он был искусителем и сам постоянно подвергался искушению. Этот мужчина был создан для женщин, для их любви, даже если сам себя не любил, что влекло губительные последствия. Ибо нельзя было сослаться на его прихоти, можно было лишь осознать причиненный им вред; нельзя было назвать его злым, хотя он наносил обиды; нельзя было сказать, что он глуп, хотя он делал глупости; нельзя было сказать, что он навязывает свою волю, но делал он только то, что нравилось ему; нельзя было назвать его ленивым, однако он ничем не занимался; нельзя было назвать его одаренным, но и плохого он тоже ничего не делал. Моя сестра Жанна представила мне его перед отъездом в турне, и я обнаружила у него тот несколько двусмысленный шарм, которым обычно обладали его приятели и который его репутация, на мой взгляд, скорее умаляла. Я никогда не верила в донжуанов. И тем не менее, направляясь в Санкт-Петербург, я знала, что он там, и уже несколько дней мысль о том, что я встречу его, вселяла в меня странное чувство, ощущение некоего ожидания… А между тем я была не одна. Я путешествовала вместе с Гарнье, чудесным Гарнье, который после Анжело радостно и ласково делил со мной и сцену, и постель. Гарнье, кроме всего прочего, был очень хорошим актером, и его ярость при виде того, как Дамала вошел в мою жизнь и какую роль в ней занял, не знала границ. Позже я его поняла. Но в тот момент я, как обычно, сознавала лишь свое желание, лишь свое удовольствие. Признаюсь, теперь, размышляя об этом, я только диву даюсь, до какой степени мои страсти могли быть слепыми, слепыми в отношении других, хочу я сказать, и жестокими, и беспощадными, но что касается меня, то редко, к счастью, непоправимыми.
Дамала был родом грек, а по профессии дипломат. И во второй раз я встретила его во французском посольстве в России. Когда я вошла в зал, он стоял ко мне спиной, но я с первого взгляда узнала его по блеску черных волос. Он был затянут в свой фрак и действительно был самым красивым мужчиной из тех, кого я встречала в жизни, и самым соблазнительным, подумала я, когда он повернулся ко мне и одарил меня сияющим взглядом. Я слышала о его скандалах, о его успехах. Тогда, по слухам, у него была связь с двумя дочерьми князя Ростопчина, двумя сестрами, и их трио вызывало толки всего Санкт-Петербурга. Он держал под руку обеих, и я успела увидеть, как побледнели и та и другая, когда он отпустил их руки и шагнул ко мне. Я опиралась на Гарнье, который не вздрогнул. У мужчин не такая острая интуиция, как у женщин. По крайней мере, в отношении того, что они могут потерять. Зато те, две юные русские, сразу поняли это. Мы с Дамала не промолвили ни слова, мы едва взглянули друг на друга, едва улыбнулись, но уже целиком принадлежали друг другу, во всяком случае, физически. И так было все время, пока длилась наша история.
Дамала был, наверное, самым слабым и самым несчастным мужчиной из всех, кого я знала. Ему не нравилось ничего из того, что он делал, не нравилось даже ничего из того, что он мог бы сделать. Он мог бы стать нигилистом, если бы у него достало сил иметь хоть какое-то политическое убеждение, но такового у него не было. Он придерживался лишь одного: удовлетворять женщин и заставлять их страдать, как только они начинали дорожить им. И к тому же, в довершение всего, он принимал морфий. Но об этом я узнала гораздо позже, хотя могла бы заподозрить и раньше, ибо, как друг моей сестры, он должен был разделять и ее пороки, или, если хотите, ее привычки. А у Жанны такая привычка появилась уже лет пять назад, несмотря на мои нравоучения и порки, какие я устраивала ей время от времени. Раз или два я застала ее со шприцем в руках и однажды даже избила до потери сознания, но все напрасно. Теперь мне думается, что это было не лучшее средство, что, возможно, были и другие способы. Но, похоже, и для нее тоже иного решения, чем этот порошок, эти шприцы и скрытность, не было. Наркотик не нравился мне, как все тайное, то, что прячется, замышляется, таится, то, что скрывается, чего стыдятся. Но Дамала не стыдился, он говорил о морфии как о дополнительной любовнице, причем наверняка самой дорогой. Он никогда ничего не скрывал от меня, ни своего эгоизма, ни своих пристрастий, ни своей неверности. Он ничего не скрывал от меня и не извинялся. Только время от времени признавал, что тоже любит меня, и за эти мгновения, не скрою, я в течение двух лет понапрасну тратила остаток своей жизни. Не могу назвать это любовью, ибо любовь, мне представляется, это взаимное чувство. «Любовь – это то, что происходит между людьми, которые любят друг друга». Так написал человек Вашего поколения, некий Роже Вайян. Дамала не любил меня. Впрочем, возможно, и я тоже не любила его. Я питала к нему страсть, которую и он разделял какое-то время, но утратил раньше, чем я. И в этом заключалась моя ошибка. Словом, он заставил меня ужасно страдать. Я выглядела смехотворно: я ревновала, была пылкой, глупой, неловкой, смешной, легковерной, жалостливой, нежной, подозрительной, была какой угодно, только не такой, какой следовало быть, то есть безразличной. Я отдала ему все роли Гарнье, который в ярости ушел от меня, причем с полным на то основанием. Дамала с легкостью портил все роли, которые я ему поручала, причем, можно сказать, делал это от души, ибо он любил сцену как истинный уроженец Востока, каковым и являлся. Я не отдавала себе отчета в том, что он плохо произносит текст, – я находила его прекрасным. Я не отдавала себе отчета в том, что он плохо держится, – я находила его прекрасным. Я не отдавала себе отчета в том, что он наносит мне вред, – я находила его прекрасным. Я не отдавала себе отчета в том, что он заставляет меня страдать, – я находила его прекрасным. Это глупо, да? В своем безумии я дошла до того, что стала его женой. Втайне от своей труппы и своего семейства я отправилась в Лондон, чтобы сочетаться с ним браком, и вернулась в Париж с новоиспеченным мужем. Ко всеобщему удивлению, я не нашла сказать ничего другого ни «моей милочке», ни своему сыну, ни ошеломленным друзьям, кроме как: «Не правда ли, он прекрасен?» Это показалось им довольно слабым аргументом.
