Тем не менее я немного досадовала на то, что оказалась вне общества и что Париж относится ко мне свысока. Я искала способ исправить это положение и очень быстро нашла его. На 14 июля в «Опере» намечалось пышное торжество, на котором должны были присутствовать президент республики Жюль Греви, Жюль Ферри, Гамбетта и многие другие. Муне-Сюлли предстояло декламировать патриотические стихи, а Агар, моя дорогая Агар вместе с оркестром собиралась петь «Марсельезу».
Если помните, я хорошо была знакома с Агар во времена «Одеона» и знала ее как страстную женщину. Я навела справки, и мне стало известно, что она влюблена в молодого лихого капитана из гарнизона, стоявшего в провинции. Черноволосая Гортензия, горничная Агар, всегда относилась ко мне с безумным обожанием. Я, словно случайно, встретилась с ней на улице и посвятила в свой план. Захлопав в ладоши, она рассмеялась и стала моей сообщницей.
И вот, вечером 14 июля в «Опере», когда Агар собиралась петь «Марсельезу», верная Гортензия вручила ей телеграмму: солдат ее сердца, ее милый офицер неудачно упал с лошади, и теперь он в руках хирурга, никто не знает, чем все обернется… Потеряв голову от страсти и тревоги, прекрасная Агар бросила свое праздничное платье цветов французского триколора, накинула клетчатую дорожную пелерину и поспешно отправилась в фиакре в Вирзон, Иссуар или куда-то еще. И в ту минуту, когда после стансов Муне-Сюлли и аплодисментов воспламененной национальными знаменами толпы патриотический восторг достиг своего апогея, как на сцене «Оперы», так и в зале, оба директора «Оперы», шагая взад-вперед в ожидании задержавшейся Агар, метали громы и молнии.
И кого же они вдруг увидели одетой с ног до головы в синее, белое и красное, с подобранными вверх волосами и суровым выражением лица? Меня – скандальную, беспутную Сару Бернар собственной персоной! Прежде чем они успели возмутиться, я взяла их за руки и прошептала: «Агар не может прийти… Я заменю ее, хотя рискую больше, чем вы!» И это было правдой, ибо зал вполне мог освистать меня, если вспомнить толки прессы о моей распутной жизни и мнимом провале в Америке. Оба несчастных, открыв от удивления рот, страшно побледнели.
– Но Агар? – молвил один из них.
– Агар в Вирзоне возле своего лейтенанта, – отвечала я. – Он упал с лошади.
– Но… Но… – забормотал второй.
– Никаких «но»! – отрезала я. – Другого выхода нет!..
На этот раз я, правда, оробела. «Опера» производит впечатление, зал огромный, и при виде всех этих белых лиц, готовых освистать меня, в левом колене у меня возникла легкая дрожь – верный признак волнения. Тут как раз появился Муне, выходивший со сцены, он с изумлением взглянул на меня, но сразу же с присущей ему сердечностью опустился на одно колено и поцеловал мне руки.
– Ты великолепна! – произнес он с легким юго-западным акцентом, прорывавшимся у него в минуты сильного волнения. Его порыв окончательно убедил директоров.
Впрочем, у них не было выбора: барабанная дробь оркестра «Оперы» уже предвещала первые звуки национального гимна, весь зал поднялся, аплодируя. И я вышла.
Я вышла на освещенную сцену, представ перед Парижем, который я так хорошо знала, который любил меня, освистывал, обожал, поносил, сожалел обо мне, жаждал меня и так далее. В глазах Парижа я теперь была самой знаменитой и самой скомпрометированной женщиной. Медленным шагом, с широко открытыми глазами, я вышла на авансцену, пристально глядя в зал и никого не видя. На мгновение воцарилась глубокая тишина (и в эту минуту я воистину ощущала себя воплощением отваги). После мгновенного замешательства дирижер взмахнул своей палочкой, и раздались звуки «Марсельезы»; я начала петь, я начала петь магические слова: «Вперед, сыны Отчизны…»
Я была в голосе, воздух океана укрепил мои голосовые связки, и я инстинктивно тотчас же попала в тон оркестру. Я усиливала звучание голоса, слышала, как он взмывает вверх, более трепетный, более могучий, более чистый, чем когда-либо, потом ширится, взрывается, отодвигает потолок, стены, люстру «Оперы». Я почувствовала, как он преодолел настороженность всех присутствующих, вознесся и покорил их, увлекая за собой. Мой голос, как говорили тогда – мой золотой голос, должно быть, и в самом деле был таким, раз вся толпа, воодушевившись, поднялась и запела вместе со мной во все горло. В конце гимна я раскинула руки, мое платье превратилось в знамя, его синие, белые и красные цвета смешались, слились и обвились вокруг моего тела, словно на статуе славы [36] , и толпа (совершенно обезумев) аплодировала все громче и громче. Это был триумф, исступленный восторг, даже Греви, казалось, был взволнован. А Гамбетта, он просто рычал, будто лев: «Браво, Сара! Браво, Сара!» Зал дважды требовал повторить «Марсельезу», и мы три раза стоя пели ее все вместе, обливаясь слезами и торжествуя. Мы забыли Седан, «Комеди Франсез», Мари Коломбье, Решоффен, Америку, маршала Базена и все остальное, мы примирились – Франция, Париж и я! Ах, то была волшебная минута!
Тем не менее, когда я вернулась за кулисы, колени у меня дрожали. Там я увидела двух трусливых директоров, которые уже ссорились, каждый из них уверял, что именно ему пришла мысль заменить мною Агар!
Вернув себе таким образом мой город и мою публику, я буквально через день отправилась в другое турне, по Европе, тоже нескончаемое, но более пышное и интересное и более разнообразное, чем американское. Если бы Вы читали тогдашние газеты, то узнали бы, что я покорила по очереди Умберто в Италии, Франца-Иосифа в Австрии, Альфонса XIII [37] и так далее. Что, наконец, в каждой столице Европы я опустошила сердце и ларь какого-нибудь короля. Мне трижды приписывали обладание драгоценностями короны, что было, увы, неправдой. Зато правдой было то, что каждый вечер в каждой столице мою коляску, распрягая лошадей, тащили до отеля студенты. Похоже, только один Лист во время своих европейских гастролей имел такой же успех, как я. Да и то, он ведь мужчина…
Россия в моей программе не значилась, но я не могла устоять. Я посетила ее гигантские равнины, ее березовые леса и великолепные города – Санкт-Петербург, ныне Ленинград, и Москву. Царь очаровал меня. Что касается русской публики, то она, как правило, более просвещенная, нежели европейская, и французский у нее второй язык. Я чувствовала себя там как дома. В каждом отеле меня ждали красные ковры. На вокзалах молодые офицеры следовали за моими санями галопом на своих конях и оспаривали друг у друга цветы, которые я им бросала. Каждый день специальный поезд привозил моих московских почитателей в Санкт-Петербург, где я играла в Зимнем дворце. Именно там, когда я собиралась делать реверанс, передо мной склонился царь со словами: «Нет, мадам, поклониться надлежит мне!» Вы не представляете, сколько шума наделала тогда эта простая реплика! В то время полагали, что у царя в самом разгаре был роман с княгиней Юревич [38] . Это наделало столько шума, что в парижских газетах меня видели только в глубине царской коляски под защитой казаков. Что ж, поначалу такого рода слухи поднимают много шума… а потом не остается ничего, даже отзвука. И все-таки переживать это было забавно, и забавно повторять. И для меня этот успех многое значил: толпа, которая любила меня, роли, в которых я выкладывалась до конца ради удовольствия нравиться, молодые люди верхом на конях, и цветы, и некий порыв, артистический и влюбленный порыв, который нес меня повсюду с быстротой молнии, заставляя преодолевать границы, долины, реки. И порой я чувствовала себя метеором, дружелюбным метеором! Это должно Вам казаться претенциозным, но на самом деле все не так. Думаю, если бы я не обладала железным здоровьем, дарованным мне небом – вернее, моей матерью, и определенной умственной, нервной и физической силой, то я десять раз должна была бы умереть за время этого турне. Мое окружение падало с ног, а я продолжала трепетать. Жизнь, гудки паровозов и пароходов на реках были упоительны. И в темноте залов звуки тысяч и тысяч хлопающих ладоней, шум аплодисментов, похожий на шум морского прибоя, который приветствовал мои приезды и отъезды, прилив и отлив криков «браво» – да, этот шум, должна признаться, был не менее завораживающим.
