Конечно, когда я почувствовала, что он ускользает от меня, чтобы удержать его, я начала прибегать ко множеству смешных уловок, от самоубийства до провокаций. Но он слишком хорошо меня знал, и его это смешило, а порой и огорчало, ведь сердце у него было доброе, и в конечном счете он на меня не очень сердился за то, что я оказалась не на высоте. История была мучительная, и даже теперь, когда я об этом думаю, она остается таковой. Почему нельзя жить с человеком той же породы? Почему нельзя жить с нашим вторым «я», нашей родственной душой, с любовником-другом, нашим двойником, полным соответствием? Почему нам вечно приходится вновь возвращаться на поля сражений или столкновений амбиций, к мимолетным увлечениям, к тем печальным и нескончаемым битвам, даже если они были веселыми, которые всегда противопоставляют мужчинам нас, женщин, и в силу нашей природы, и в силу нашего образа жизни и образа мыслей, причем независимо от нашей среды, наших характеров? Я не переставала сожалеть о Шарле, но не думаю, что сам он сильно сожалел обо мне. Он был слишком занят. А если даже порой он и думал, что мы могли бы счастливо жить вместе, то никогда по-настоящему в это не верил. Да и сама я, впрочем, разве верила в это, если он только делал вид, будто вверяет мне себя чуть больше, чем было на самом деле? По правде говоря, я этого не знаю.

Надеюсь, Вы не ждете от меня описания Германтов: я не знала ни Германтов, ни светских женщин парижской знати. В ту пору артистов там не принимали, Франция была еще чересчур буржуазной или чересчур скучной. Только в Англии лорды и герцоги, самые известные имена королевства чтут общество артистов, умных людей, художников, ищут знакомства с ними, смиряя тем самым свою гордыню. А во Франции в каждом особняке найдется консьержка, и не обязательно она будет ютиться в каморке. Дабы покончить с этой историей несчастной любви, скажем так, мое горе было тем более острым, что я не могла им поделиться. Никто или почти никто не знал о моей связи с Шарлем; Хаас был дамским угодником, он предпочитал скорее возвращаться с женщиной, чем выходить с ней. Я всегда опасалась дамских угодников, тех, кто разгуливает в гостиных, на балах, в ночных кабаре или в Булонском лесу с дамой сердца, повисшей у них на руке. Я не раз видела, как мужчины сдержанные, почти бесцветные и безликие в дверных проемах, в постели и наедине превращались в пылких любовников. Полагаю, и теперь ничего не изменилось. Как ни странно, бывает в жизни женщины мужчина, чье тело она знает досконально, но чье лицо ее друзья не могут обозначить даже именем. Это мужчины полумрака, мужчины ночи, мужчины простыней, мужчины наслаждения. Каждой женщине за свою жизнь я желаю узнать по крайней мере одного такого. А для меня, как ни забавно, таким мужчиной был светский человек, о котором много говорили, известный скорее своими туалетами, чем любовными приключениями! Для меня моим мужчиной ночи, моим тайным и безымянным партнером был блистательный, знаменитый светский человек Шарль Хаас.

Тем временем в плане прозаическом, то есть финансовом, я, к несчастью, дошла до крайности из-за разницы между моими гонорарами и моими нуждами, между моими доходами и расходами, я ума не могла приложить, как быть и к кому обратиться за помощью. Прежде всего мне надо было оплачивать квартиру, где я поселила прислугу, моего сына и бабушку (ибо моя мать ухитрилась препоручить моим заботам свою собственную мачеху, женщину сварливую и неприятную), и кормить весь этот народец, не отказываясь вместе с тем от покупки новых шляп. Кроме того, страшный пожар полностью уничтожил мое жилище на улице Обер, где в конечном счете я расположилась со своим семейством. В противоположность тому, что писали в то время газеты, я не застраховалась из-за глупого суеверия, и не хочу даже вспоминать об этом. Словом, у меня не было ни гроша. Я оказалась в тупике, и мои кредиторы стали проявлять настойчивость. «Настойчивость» – это, конечно, чересчур мягко сказано! Полагаю, Вы тоже знакомы с этой породой людей!

Так что же мне было делать? Я нашла лишь одно решение (не слишком оригинальное): для актрисы существует единственный безоговорочный способ сразу заработать немного денег: ну конечно с помощью театра. Благотворительный вечер в мою пользу по случаю пожара и грядущей нищеты был единственным возможным средством (если только не отдаться внаем на длительный срок какому-нибудь старикашке, но это было не по мне). Так как же вызвать сочувствие в Париже? Моя нищета вряд ли могла привлечь чье-то внимание, требовалось представить спектакль, причем довольно приятный и занимательный. И помочь мне могла одна-единственная особа: знаменитая Патти. Вы наверняка слышали о чудесной певице Аделине Патти и ее прославленном исполнении «Цирюльника»? Нет? Ну конечно, Вы непросвещенная! Ладно… Знайте, Аделина Патти была чудесной певицей и вместе с тем женщиной, которую считали весьма «пристойной». В недавнем времени она вышла замуж за Бебе де Ко – прошу прощения, маркиза – де Ко! – который благодаря ей тоже стал весьма почтенным супругом. А двумя годами ранее Бебе де Ко, прежде чем остепениться, был одним из ближайших моих друзей. Он не боялся откровений, а точнее, хотел приобщить меня к определенным порокам (привезенным не знаю из какой страны или почерпнутым в каком-то романе), которыми был одержим в ту пору. Разумеется, я от души посмеялась над ним и выпроводила, поклявшись сохранить все в тайне. Конечно, и речи не было о том, чтобы я открыла этот секрет его жене, его очаровательной жене, обладавшей золотым голосом! Тем не менее признаюсь, в разговоре я позволила себе кое-какие острые намеки, заставившие его приложить все усилия и уговорить жену помочь мне… то есть спеть на торжественном благотворительном вечере в мою пользу, который собирались устроить в своем театре Дюкенель и де Шилли.

Владелец моего дома требовал с меня пятьдесят тысяч франков. Благодаря Патти в тот вечер удалось собрать огромную сумму – тридцать три тысячи. Я была спасена! Я разорилась, но была спасена… У меня, правда, появилась возможность как-то выкрутиться: я получила приглашения от русских театров и чуть было не отправилась в Россию, хотя там стоял жуткий холод и я действительно боялась заболеть туберкулезом, тем более что мне не раз доводилось бессовестно изображать чахоточную, чтобы избавиться от незваных гостей.

Не без сожаления я уже готова была купить себе меха в долг или заставить подарить их мне сама не знаю кого, как вдруг появился небезызвестный нотариус из Гавра. На сей раз не как прежний суровый и мрачный тип, а как чудодейственный посланник небес: святой Гавриил в полосатом сюртуке и брюках с клапанами! Я не в силах привести Вам словесные ухищрения и сложные финансовые обозначения, которые использовал нотариус, чтобы объяснить распоряжения моего отца, но под конец он вручил мне значительную сумму, позволившую мне достойно начать все сначала! Это было чудо, настоящее чудо: мой отец, которого я никогда не видела, дважды спас мне жизнь: в первый раз уберег от галантных отношений, предложенных матерью, и во второй раз – от таких же точно отношений, навязанных стесненными обстоятельствами. Но в любом случае, если галантные отношения становятся обязанностью, то это тоскливо. Я была спасена, я обрела былую роскошь и вместе с тем множество друзей, исчезнувших в тот печальный период. Сказать Вам правду, меня это не удивило и даже не разочаровало. Я не ожидала найти у своих друзей мои собственные недостатки. Так стоило ли тогда надеяться обнаружить у них мои достоинства: то, что я делюсь с другими, вовсе не означает, что и со мной должны делиться! Я смирилась с этим без грусти и удивления.

И вот когда жизнь наладилась, по крайней мере для меня, началась война. Она разразилась летом [28] .

Летом 1870 года небольшое недомогание, следствие моих излишеств, вынудило меня уехать на лечение в О-Бонн. Тот, кто знает, что значит курс лечения, поймет то невольное облегчение, какое я, вопреки своей тревоге, испытала поначалу, услышав сообщение о войне (зато я очень скоро поняла весь ее ужас). Я тотчас вернулась в Париж – из патриотизма, глупого, но неодолимого, ибо я всегда была ярой патриоткой. Для меня патриотическая кокарда в сердце столь же естественна, как краска на щеках. Что я могу с этим поделать? Я обожаю военную музыку, мысль о Франции заставляет меня плакать, а храбрость наших славных солдат – дрожать от восхищения! Вот так! Моя аморальность при этом не ставится под вопрос, но мой патриотизм незыблем. Хочу подчеркнуть, я – француженка и патриотка, только не в том смысле, как это понимали некоторые старые лицемерные хрычи моего времени (и Вашего наверняка тоже). Особенно и прежде всего я люблю Францию Справедливую. Например, я всегда любила Золя. В то утро, когда газета «Орор» опубликовала его статью «Я обвиняю» [29] , я пришла к нему. Вопящая толпа хотела линчевать его, тогда я появилась у окна и успокоила ее. Вы этого не знали? Так вот знайте! Расизм приводит меня в ужас, я люблю иностранцев не меньше, чем свою страну, ибо, принимая их, Франция и мне позволила стать француженкой. Ничто на свете не заставит меня отринуть тех, кто мечтает сделать своей родиной мою страну.