Я в поле бежал, к одинокой сосне,

Молчал — и прямая скрипела,

Что сила под нами подобна сосне,

Чей ствол корабельный увяз в глубине,

А корень взрывает могилы на дне

Миров, погребённых умело.

Я жил одиноко. И старость пришла.

Мой тлеющий разум, как ночь, обняла

Осенняя ранняя тихая мгла  —

И стал он воистину светел!

И эта холодная славная мгла

Мне жизнь осветила, как только могла,

И тихо спросил я: где ж раньше была?

Спросил, но никто не ответил.

* * *

Причалы крыш и улиц берега.

Теченье духа медленно и глухо,

И в эту глушь, в её медвежье ухо,

Собора вдета рыжая серьга.

Ловлю губами… рыбий голосок

Провинции — как слово провисает!

Вот наша жизнь: и губит, и спасает,

И дарит снег, что времени песок.

Столицы тень, но в тишине теней

Присутствует вещей перерастанье  —

Так в снеге глубина, а не блистанье;

Так в лампе тусклость, что звезды видней

ДиН гостиная

Владимир Бояринов

Гадюка

На сугреве сомлела гадюка,

В ядовитое впав забытьё.

В три погибели скручено туго

Подколодное тело её.

Всё положе восходит и выше

Расторопное солнце весны.

И дыханья змеиного тише

Над ползучей сплетаются сны.

А во снах — заливные левады,

Виноградье небесных садов

И в грехах искушённые гады

Под упругою плотью плодов.

Но зачем, накреняясь как птица,

Ясный всадник летит на неё?

И взметнулась в порыве десница,

И блеснуло в деснице копьё!

Над седым ковылём просвистело.

Полыхнуло в глазах кумачом  —

Это солнце с утра захотело

Позабавиться ярым лучом.

И затем потревожило гада,

Безмятежным уснувшего сном,

Чтоб с избытком не вызрело яда

У него на сугреве земном.

* * *

Ещё дымок над крышей вьётся

И переходит в облака  —

А дом отцовский продаётся,

Как говорится, с молотка.

Ещё стоит цветок герани

На подоконнике моём,

Тропинка узкая до бани

Ещё не тронута быльём.

Ещё ночные бродят сказки,

И ветер стонет как живой,

И без утайки, без опаски

За печкой плачет домовой.

Трещат сосновые поленья,

Горчит смолёвый чад и тлен,

И все четыре поколенья

Глядят потерянно со стен.

И старики глядят, и дети

С поблекших снимков… И меня

Никто на целом белом свете

Не встретит больше у плетня.

* * *

Странник

В недалёком, казалось, былом

Встретил странника я за селом.

С топором и пилою двуручной,

Со своею махрой неразлучной

Он едва ли не месяц подряд

Набивался ко мне на подряд.

Сговорились к весне наконец-то,

Показистее выбрали место,

И среди сосняка и рябин

Он не дом, а хоромы срубил.

Посидел, покурил на порожке,

Пошептал что-то на ухо кошке,

Кинул гузку куриную псу,

Поклонился и скрылся в лесу.

С той поры я не знаю покоя.

В этом доме творится такое!

Скрипнет в полночь простуженно дверь:

  — Здесь дорога проходит на Тверь?

Кто остался в живых? Отзовитесь!

Мы спешим.

  — А куда? — говорю.

Отвечает израненный витязь:

  — На вечернюю держим зарю,

Порубежье обходим дозором  —

Не грозит ли тевтонец разором.

Снова за полночь хлопает дверь:

  — Здесь дорога проходит на Тверь?

Здесь мусью промышляет разором?

Третий месяц пожары тушу.

Это волчий язык мародёра

Примерзает к Большому ковшу.

  — Что с Москвою? — спрошу у гусара

И закашляюсь в дыме густом.

  — Мы на зарево держим пожара.

Остальное узнаешь потом.

Чуть не с петель срывается дверь: