Ибо если наш век без промышленности ничто, то промышленность без искусства – варварство.

Всегда среди нас останутся дровосеки и люди, носящие воду. В конце концов, наша современная техника не слишком-то облегчила человеческий труд. Так пусть же, по крайней мере, тот кувшин, что стоит у колодца, будет прекрасен, и я верю, что тогда утомительный труд облегчится. Пусть дерево примет какую-нибудь прекрасную форму, изящные какие-нибудь очертания, и тот, кто трудится над ним, испытает не тоску, а удовольствие. Ибо что такое украшение какого-нибудь предмета, как не выражение удовольствия, которое испытывал рабочий, изготовляя этот предмет? Да и не только одно удовольствие – хотя и оно драгоценно, – но и возможность выразить свою душу, свою индивидуальность. А в этой возможности сущность всей жизни, источник всего искусства.

Помню, Вильям Моррис сказал мне однажды: «Из каждого моего рабочего я попытался создать художника, а когда я говорю: „художника“, я разумею просто „человека“».

Ибо для такого рабочего, для рабочего-созидателя, в какой бы области он ни работал, искусство уже не алая мантия, которую соткали рабы, чтобы набросить ее на посиневшее тело прокаженного короля и укрыть, приукрасить его позорные язвы;^[85] нет, искусство станет для него прекрасным и благородным выражением жизни, которая сама по себе прекрасна и благородна.

Постарайтесь же окружить своего рабочего, насколько это возможно, подобающей обстановкой, и помните, что не тот рабочий хорош, который много и старательно работает, а тот, который способен создать изысканный и прекрасный орнамент. «Орнамент никогда не бывает праздным порождением фантазии, это – обдуманный результат накопившихся наблюдений и приятных, усладительных навыков». Каким бы ремеслам вы ни обучали рабочего, это не поведет ни к чему, если вы не дадите рабочему постоянных эстетических впечатлений, не окружите его разными красивыми предметами. Откуда возьмутся у него правильные понятия о той или иной окраске, если он не видит перед собою чистых, очаровательных красок природы? Как он изобразит на своих изделиях какой-нибудь прекрасный, полный движения эпизод, если вокруг себя он не видит ни прекрасных эпизодов ни прекрасных движений?

Чтобы развить в себе сочувствие ко всему, что живет, нужно жить среди живых существ и непрестанно думать о них. Чтобы развить в себе восторг, нужно жить среди прекрасных предметов и непрестанно смотреть на них. «Толедская сталь и генуэзский шелк только придали тщеславию пышности и насилию – силу», – говорит Джон Рёскин, и, может быть, именно вам, американцам, суждено осуществить такое искусство, которое создаст сам народ, на радость народу, для услаждения народного сердца; искусство, которое выразит весь ваш восторг бытия. «Пусть низменна серая жизнь, пусть ничтожны пошлые предметы, стоит только вам прикоснуться, и все это станет возвышенно»; в жизни нет ничего, что нельзя освятить искусством.

Вы, я думаю, слышали – конечно, не все, а лишь некоторые, – что с английским эстетическим движением связаны два цветка. Был даже слух (уверяю вас, ложный), будто наши молодые эстеты употребляют их в пищу. Позвольте же вам сказать – вопреки господину Джильберту, – что мы любим подсолнечник и лилию отнюдь не но кулинарным причинам. Эти два очаровательных цветка являются в Англии лучшими образцами орнамента, как бы нарочно созданными для нашего декоративного искусства, так как пышная львиная красота подсолнечника и восхитительная прелесть лилии вызывают в художнике полную и совершенную радость.

И то же да будет с вами: пусть у вас на лугах не останется ни одного такого цветка, который не обвивался бы вокруг ваших изголовий, пусть у вас в титанических ваших лесах не останется такого листочка, который не придал бы свои очертания орнаменту, ни ветки терновника, ни извилистой ветки шиповника, которая не обрела бы вечной жизни на каких-нибудь резных воротах, на оконной раме или на какой-нибудь мраморной глыбе. Пусть в вашем небе не будет птицы, которая не отдала бы дивную радужность своей окраски, изящные извивы своих машущих крыльев, чтобы сделать еще очаровательнее очаровательность простых украшений.

Ибо голоса, что витают в горах и в морской глубине, не об одной только вольности поют нам свои дивные песни. Слышатся и другие зовы на обвеянных ветрами вершинах и в великих безмолвных пучинах – только прислушайтесь к ним, и они раскроют пред вами все волхвование нового вымысла, все сокровища новой красоты.

Мы все расточаем свои дни – каждый, каждый из нас – в поисках смысла жизни. Знайте же, этот смысл – в искусстве.

1882, январь

Об украшении жилищ^[86]

Перевод М. Ф. Ликиардопуло

В предыдущей своей лекции я набросал перед вами краткий очерк истории искусства в Англии. Я попытался исследовать влияние Французской революции на развитие искусства. Я упомянул о песнях Китса^[87] и о школе прерафаэлитов. Но я отнюдь не желаю укрывать движение, которое мною названо английским Возрождением, ни под какой палладиум, как бы он ни был благороден, ни защитить его каким-либо именем, как бы оно ни было достойно уважения. Корни этого движения нужно искать в вещах и явлениях давно прошедших, а совсем не в фантазии небольшой группы юношей, как предполагают иные, хотя, по-моему, что может быть лучше, чем фантазия нескольких юношей?

Когда мне довелось выступить перед вами в прошлый раз, я еще не успел ознакомиться с американским искусством и ничего не видел, кроме дорических колонн и коринфских дымовых труб, возвышающихся у вас на Бродвее и Пятой авеню.^[88] С тех пор я объездил всю страну и побывал, если не ошибаюсь, в пятидесяти или шестидесяти различных городах. И я пришел к выводу, что ваша страна нуждается не столько в высоком творчестве искусства, сколько в тех видах его, которые освящают сосуды, употребляемые в обыденной жизни. Я уверен, что поэт будет петь, а художник писать картины, невзирая на то, будет ли мир его хвалить или бранить. У них есть свой собственный мир, и они вполне независимы от остальных людей. Но ремесленник зависит от ваших требований и вашего мнения. Он нуждается в вашем поощрении и в подобающей художественной обстановке. Ваши соотечественники любят искусство, но недостаточно поощряют ремесленника. Разумеется, миссионеры, которые ради своего наслаждения опустошают Европу, не имеют надобности поощрять его; но я говорю о тех, чье желание и стремление к прекрасным вещам превышает их материальный достаток. Я пришел к выводу, что повсюду наблюдается один и тот же недостаток – вашим рабочим не дают благородных образцов. К этому нельзя оставаться равнодушным, так как искусство не принадлежит к числу тех вещей, которые можно взять или оставить, смотря по капризу. Искусство – необходимость в человеческой жизни.

Какое значение имеет декоративное искусство? Во-первых, оно означает для рабочего некоторую ценность и радость, которую он неизбежно должен испытывать, создавая красивую вещь. Отпечаток всякого высокого искусства не в том, что созданная вещь сделана точно и аккуратно – это может сделать и машина, – а в том, что она создана мыслью и сердцем рабочего. Никогда не будет бесполезным подчеркнуть, что красивые и рациональные рисунки необходимы во всякой работе. Я никогда не предполагал, до посещения некоторых из ваших провинциальных городов, что вырабатывается такое множество уродливых вещей. Повсюду, где я бывал, в этих городах я видел скверные обои с отвратительным рисунком, ужасно расцвеченные ковры и этого старого рецидивиста – диван, набитый конским волосом; его тупой, безразличный вид всегда как-то особенно угнетает. Я нашел бессмысленные канделябры, мебель, большей частью из розового дерева, машинного производства, зловеще трещавшую под тяжестью вездесущего интервьюера. Я натыкался на маленькую железную печь, которую упорно украшают орнаментом машинного изготовления и которая так же скучна, как дождливый день или какое-нибудь другое особенно ужасное явление. Когда же позволяли себе особую роскошь, печь эту украшали погребальными урнами.