Чего, в результате, нет, это никакого словесного выверта, филологического мема, типа: «Ты выпил… без меня?» или: «Смеялся Лидин, их сосед, Помещик двадцати двух лет» – в общем, чего-нибудь в этом роде. А ситуация богатая. Что если бы первый жених не ретировался и не умер? Или если бы в конце героине полюбился не уже женатый на ней герой-офицер, а приехавший вместе с ним его друг, поэт, с душою прямо геттингенской?.. Да и будет ли героиня век верна тому, кому была столь нелепо отдана?..[12]

или Поэтика повелительности[13]

1. Папа[14] славился своими остротами и розыгрышами. Многие смешные истории, пережитые и рассказанные им, выложены – в его устном исполнении – в Ютубе и у меня на веб-сайте[15]. Некоторые другие я привожу в виньетках и воспоминаниях о нем[16]. Но эпизод, о котором пойдет речь, кажется, остался не записанным.

Где-то на рубеже 1930-х годов папа, молодой профессор Московской консерватории, плыл на пароходе (сегодня мы бы сказали – «совершал круиз») по Волге в веселой интеллигентной компании, то ли отправившейся вместе с ним из Москвы, то ли образовавшейся вокруг него по ходу путешествия.

Так опытным путем был получен совершенно однозначный ответ на гамлетовский вопрос.

Эту историю иногда рассказывал сам папа, а потом пересказывал я, и она неизменно пользовалась успехом у публики, не вызывая никаких вопросов – в том числе у папиных сверстников, потенциальных свидетелей. Но вот недавно я поведал ее в обществе своих совсем молодых аспирантов из России и наткнулся на озадаченную реакцию, – что-то не сработало. Я стал выяснять, чтό именно, и оказалось, что современным носителям русского языка не знаком идиоматический оборот давайте не будем, являвшийся стандартной формулой обращения представителей власти к народу в 30-е годы прошлого века и в последующие десятилетия, включая годы моей юности и зрелости, но теперь, по-видимому, совершенно вышедший из употребления[18]. А поскольку именно фразеологическая устойчивость и, значит, высокая предсказуемость этого оборота лежит в основе рассматриваемого хеппенинга, образуя его, так сказать, замковый камень[19], то без нее неизбежно рушится все здание.

Замечу, кстати, что в прошлое сегодня ушел не только этот фразеологизм, но до какой-то степени и самый институт милиции, более десятка лет назад (в 2011 году), то есть на памяти моих аспирантов, мутировавший – в основном вербально – в полицию. Так что перипетии вокруг ответа на гамлетовский вопрос образца 1930 года – все эти слова, слова, слова – покрылись почти непроницаемой патиной времени.

2. Немножко поскребем ее и попробуем наметить схему порождения папиного перформанса. За отправную точку можно взять гамлетовское Быть или не быть, а можно милицейское Давайте не будем.

Две эти идиомы очевидным образом связывает общий компонент – to be / быть. Однако в одном случае это полнозначная лексема – главный бытийственный глагол английского, русского и большинства других языков, а в другом – глагол вспомогательный, чисто служебная, фразеологически прихотливая тень первого[20]. Их приравнивание представляет собой смелый переносный ход – троп, известный под названием каламбура.

Соль всякого каламбура как раз и состоит в соотнесении двух очень далеких друг от друга сем – соотнесении, которое формально подсказывается случайным совпадением означающих, а содержательно оправдывается неожиданной связностью возникающей смысловой конструкции. В результате парадоксальное утверждение предстает одновременно и убедительным (мотивированным, натурализованным), и сугубо условным, шуточным, игровым (ибо мотивированным лишь словесно).

Именно таков сюжет, в который вместе с Гамлетом вовлекается провинциальный советский постовой, гамлетовскими и вообще какими бы то ни было философскими вопросами вряд ли заморачивающийся, свою реплику выпаливающий, явно не задумываясь, и тем откровеннее выдающий автоматическую репрессивность своей должности и олицетворяемой ею власти.

Сведе́нию двух идиоматических оборотов в единое построение способствует также модальный, то есть виртуальный, не-реальный, статус обоих высказываний.

У Гамлета это, прежде всего:

– сам вопросительный формат, а также

– инфинитивность, несущая идею «(не)желательности, долженствования, проблематичности»,

– альтернативность, вносимая союзом или,

– и философская метадистанция между говорящим и рассматриваемой проблемой, поданной в косвенной форме и потому без вопросительного знака: To be or not to be: that is the question («Быть или не быть – вот в чем вопрос»).

Реплика же милиционера виртуальна уже потому, что выдержана в императиве.

Соотнеся в том или ином порядке эти два высказывания друг с другом, мы получаем эффектную – по форме и по сути – каламбурную пару Вопрос/Ответ, а дальше либо разыгрываем, либо воображаем и в любом случае потом пересказываем эту небольшую экзистенциальную пьесу, запускаемую одной идиомой – классической шекспировской, а завершаемую другой – актуально-политической. При этом если гамлетовская фраза в основном лирична, медитативна, поскольку произносящий ее сосредоточен на себе[21], то милицейская, напротив, принципиально драматична, сценична, ибо предполагает минимум двух действующих лиц, – как то и свойственно императивам.

Драматический потенциал повелительности вытекает из ее сущности: словесной попытки одного из участников акта коммуникации продиктовать поведение другого. В какой-то мере этот речевой акт является перформативным, поскольку, произнося императив, говорящий меняет реальную ситуацию: ставит себя в позицию отдавшего повеление и ожидающего от собеседника его исполнения. Но поскольку самим произнесением императива такое исполнение отнюдь не осуществляется[22], да и не гарантируется, постольку реальные последствия отдачи повеления остаются открытыми. Диапазон складывающихся возможностей определяется двумя полюсами: с одной стороны, повелевающий заинтересован в неукоснительности исполнения, с другой, сознавая его проблематичность, склонен более или менее вуалировать жесткость своей позиции.