Потому что кто-то услышал.

И не отвернулся.

— Спасибо, — прошептала я, найдя в себе силы на это простое слово.

— За что? — глухо спросил генерал.

— Вы не обязаны были меня спасать, — прошептала я, чувствуя, как душа рвется от слез благодарности.

Он коротко фыркнул.

— Обязан или нет — не имеет значения. Я услышал крик. А теперь весь двор болтает, что вы в моей постели. Так что, считайте, вы уже стоите мне репутации.

— Мне жаль, что так вышло, — прошептала я, понимая, что своим присутствием сильно обременяю его. — Я меньше всего на свете хотела этого… Ставить вас в неловкое положение…

— Неловкое положение? — мрачно усмехнулся генерал, и в его голосе зазвенела сталь. — Меня ставит в положение человека, который теперь знает: если бы я проехал мимо, тебя бы не нашли до утра. А если бы нашли — только чтобы похоронить.

Он повернулся ко мне. Впервые — прямо в глаза.

— Завтра вам закажут трость. Вы сами выберете, а я оплачу, — услышала я голос.

— Трость? — прошептала я, и в горле сжался ком. Не от боли. От ужаса.

Я представила себя на балу — не в серебристом платье, а с палкой в руке, под шёпот: «Вот она… жена Алуа… сломанная, как игрушка».

— То есть все настолько плохо. И я… я больше не смогу…

— Да. Пока что трость. Чтобы вам было легче, — заметил генерал. Я видела, что он не смотрит мне в глаза. Он смотрит туда, где разыгралась настоящая снежная буря.

— Почему вы остановились? — спросила я тихо. — На балу вы смотрели на меня… как на чужую боль.

Он замер. Потом медленно отвёл взгляд к окну.

— Спросите что-нибудь, на что я не боюсь ответить, — сказал он тихо. — А на этот вопрос… Я сам не знаю правды. Или не хочу знать.

Он замолчал. Потом почти шёпотом:

— Полагаю, это сделал ваш муж, — произнес генерал, а я лишь выдохнула, прикрывая глаза.

— Ваш муж… хоть и дракон. Но вёл себя как трус. Даже если вы что-то сделали — кости не ломают женщинам. Это не наказание. Это позор — для него, — усмехнулся генерал. — Не для вас.

Генерал вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я услышала, как в коридоре он отдал приказ:

— Никто не входит без стука. Никто не говорит с ней без разрешения. И если кто-то из слуг посмеет повторить хоть слово из сплетен — вылетит вон.

Его шаги удалились.

А я… Я впервые за эту ночь почувствовала себя в безопасности.

Не потому что боль ушла.

А потому что рядом — тот, кто не требует объяснений, чтобы верить.

Мне снились кошмары.

Не те, где падаешь с неба или забыл ответ на экзамен.

Я снова была в овраге.

Снег впивался в кожу, как иглы. Ветер выдирал из груди последние остатки дыхания. А над головой — звёзды, безучастные, вечные, будто смеялись: «Ты думала, тебе позволят уйти? Ты — игрушка. Ты — пепел. Ты — ничто».

Я проснулась с криком, застрявшим в горле.

Сердце колотилось аж до нервной тошноты.

А тело… тело требовало самого простого — самого унизительного. Мне нужно было срочно в туалет!

Я лежала, прислушиваясь к себе.

В комнате — тишина. Только тиканье старинных часов да шелест занавесок, колышущихся от сквозняка.

Служанки нет. Генерала — тоже.

Только я. И моя сломанная нога, которая всё ещё помнила магию Лиотара. Дом спал, и я не хотела его будить своим требовательным криком. Это было бы верхом наглости.

“Ну что ж”, — подумала я. — “Если я выжила в снегу — выживу и здесь”.

Осторожно, дрожащими пальцами, я откинула покрывало.

Холодный воздух обжёг кожу, но я встала.

Опираясь на спинку кровати, я сделала шаг.

Потом второй.

Каждый — как каленым железом по бедным нервным клеточкам. Нога была словно ватная. И казалось, если я на нее наступаю, то начинаю проваливаться куда-то вниз. И это было хуже всего!

Боль в ноге вспыхнула, будто кто-то снова вогнал в кость раскалённый клинок.

Я сжала зубы, чтобы не закричать. Но слёзы… Слёзы потекли сами.

Я шла, стиснув зубы.

Шла и плакала — не от боли, а от ужаса: а вдруг не дойду?

Вдруг упаду прямо здесь, и никто не услышит?

Но упасть — это мелочи.

Меня тревожило совсем другое. Одно дело — увидеть даму в луже собственной крови. Это трагично, романтично и понятно. Но у слуг был шанс увидеть даму в другой луже. Что для меня было равносильно позору!

Вдруг они решат, что я — беспомощная, и начнут меня жалеть?

А я не хочу жалости. Я хочу свободы. Даже если она — в трёх шагах до двери.

Но я дошла.

Дверь в уборную — массивная, с бронзовой ручкой в виде драконьей головы.

Я схватилась за неё, как за спасательный круг, и едва сумела повернуть.

Всё, что было дальше, — смутно.

Тепло. Тишина. Облегчение.

Но когда я попыталась выйти обратно — силы исчезли.

Я рухнула на пол.

Не красиво. Не трагично. Просто — упала, как мешок с костями.

Холод камня впился в ладони, в колени, в бёдра.

Я попыталась встать.

Снова.

И снова.

Ничего.

Тогда я сделала последнее, что могла: поползла.

Не к двери. Не к кровати.

А к ковру.

Тому самому — толстому, пурпурному, с золотыми узорами, будто сотканным из закатов.

На нём было тепло. Он как раз лежал у камина.

Я легла на него, свернувшись калачиком, как собака, и закрыла глаза.

Пусть найдут. Пусть увидят. Мне всё равно.

Я не знала, сколько прошло времени.

Может, минуты. Может, часы.

Но вдруг — шаги.

Тяжёлые. Чёткие.

Не служанки.

Его.

Я не открыла глаз.

Не хотела видеть его лицо — ни жалости, ни раздражения.

Но генерал ничего не сказал.

Только наклонился.

Он не сказал ни слова. Просто поднял меня, как будто я была сделана из дыма и света, и уложил обратно в постель. Только когда его пальцы коснулись моего лба, я почувствовала — он дрожит. Не от холода. От злости. На весь мир. На себя. За то, что не поставил служанку раньше.

Только тогда я рискнула заглянуть в его глаза.

Он стоял у изголовья, сжав челюсти.

— С сегодняшнего дня здесь будет дежурить служанка, — сказал он, не глядя на меня. — Она отведёт вас. Доведёт. Приведёт обратно. Это была моя ошибка. Я это не учел. Прошу прощения за этот момент.

Он сделал паузу.

— Вы не обязаны быть сильной каждую секунду. Особенно — когда никто не видит, — выдохнул генерал.

Слова ударили точнее, чем магия Лиотара.

Потому что он понял.

Не «бедная жертва», не «непослушная больная».

А человек, который стыдится своей слабости.

Но прежде чем уйти, его взгляд скользнул к окну. За стеклом поднялся ветер — не буря, просто лёгкий порыв, шуршащий снегом по подоконнику.

Генерал нахмурился. Подошёл, проверил, плотно ли закрыты окна. Потом вернулся, снял с себя плащ и накинул его поверх одеяла — поверх меня.

— Служанка будет дежурить у двери, — сказал он, не глядя на меня. — Если тебе станет холодно — зови.

Я хотела возразить — мне было жарко от стыда и усталости — но он уже вышел. Тихо. Без шума.

Как будто боялся разбудить во мне что-то хрупкое.

А я лежала под его плащом, чувствуя запах сандала и стали… и не понимая, почему он так боится, что я замерзну?

Утро пришло не с пением птиц, а с ароматом имбирного чая и тёплого хлеба с мёдом.

Служанка поставила поднос на тумбу, тихо, как тень, и вышла, оставив меня наедине с собственным отражением в зеркале напротив кровати.

Я не сразу решилась взглянуть.

Но когда наконец подняла глаза — увидела призрак.

Волосы — растрёпаны, как после бури.

Лицо — бледное, с тенями под глазами, будто я не спала, а боролась с кошмарами всю ночь.

Платье — помятое, пятнистое от снега, крови и слёз.

“Калека”, — прошептал внутренний голос. — “Теперь ты — та, кого ведут под руку. Кто не может пройти три шага без помощи. Кто будет смотреть на балы из окна, как на чужую жизнь”.