Лёха выровнялся самолёт и огляделся. Своих нигде не было видно, что в данной ситуации можно было считать нормой. Вдалеке какие то машины кувыркались, падая вниз, словно спорили между собой, кто из них сделает это быстрее.

Лёха кивнул сам себе. День, в целом, складывался неплохо.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

— Противник сзади, противник сзади! — в наушниках рванул чей-то сорвавшийся на визг крик, мгновенно съехавший во французские ругательства, такие, что даже помехи смутились и стали тише.

Лёха бешено завертел головой, пытаясь понять, кто именно орёт и, главное, откуда. Небо было переполнено движением и при этом пусто, как бывает только в бою. Далеко впереди, в нескольких километрах, мелькнула зелёная раскраска англичан, и туда же почти одновременно опрокинулись в пикирование «сто девятые». Всё произошло слишком правильно и слишком быстро.

Он смотрел на них, пожалуй, секунды две. Когда перевёл взгляд вниз, «Харрикейны» исчезли, будто их просто вычеркнули. Лёха нащупал тангенту, мельком подумав, что Полю стоит знать о тех «сто девятых», но куда делся Поль после атаки «Юнкерсов» и где он сейчас, Лёха сказать не мог. На это ушло три секунды. Тангенту он всё ещё держал, когда далеко впереди замелькали огненные трассы.

Лёха моргнул — и ему показалось, что он слышит, как рвётся металл, хотя звук дойти не мог. Если бы он мог заглянуть дальше вперёд, он бы увидел, как снаряды разнесли хвостовое оперение англичанина, прошли вдоль фюзеляжа, пробили с десяток дыр в спинке сиденья и разметали тело пилота по всей приборной доске.

Снаряды «мессеров» всё ещё имели достаточно энергии, чтобы прошить запасной бензобак сразу за приборной панелью и разорвать расширительный бачок с гликолем перед ним. Некоторые ушли дальше и вколотились в двигатель. Топливо хлынуло назад и вспыхнуло. В воздухе вытянулся длинный, ослепительно яркий шлейф — тонкий и светящийся, как комета. Потом оторвалось одно крыло, и «Харрикейн» превратился просто в сверкающий и падающий кусок хлама.

— Суки европейские, — выругался Лёха.

С юга появились и начали быстро приближаться новые точки бомбардировщиков, а выше, чуть в стороне, спокойно держались самолёты четвёртой эскадрильи, продолжая патруль, словно ещё не поняли, что небо уже успело поменяться.

— Выровнять строй! — рация вдруг резко зашипела, хрюкнула и вдруг разразилась голосом капитана Монрёса, словно внутри кто-то пнул разъярённого кабана. — Что за ёб***ый бардак. Что вы там творили? Я сказал атаковать пикировщиков и перестраиваться. Вы позволили этим ублюдкам уйти. Собраться! Сбор!

Наш герой честно покрутил головой по сторонам, пытаясь найти командира или просто «Кертисы» своей эскадрильи.

Развернувшись над городом и рекой, Лёха с удивлением понял, что оба крыльевых бака выжжены подчистую и он уже идёт на одном центральном. Машина послушно ревела, будто ничего не случилось, хотя через всё левое крыло тянулась строчка пуль. Где и когда он получил эти попадания, Лёха сказать не мог. Он лёг на обратный курс, пытаясь осознать, где и как искать аэродром перебазирования.

И тут он увидел их.

К городу подходили три «птеродактиля». С этой высоты он не мог сказать наверняка, но силуэты были до боли похожие на «Протез», на котором он летал четыре года назад в Испании. Или это были Amiot 143, что он видел в Реймсе? Огромные, квадратные, неторопливые, они чем-то напоминали советские ТБ-3.

Каким-то чудом они сумели дойти живыми, проскочив мимо внимания «мессершмиттов», и теперь шли примерно на восьмистах метрах, прямо и ровно, сквозь заградительный огонь, как слепцы, вышедшие на середину оживлённой дороги и не понимающие, почему вокруг так шумно.

И тут один из них взорвался.

В небе появилась толстая линия разрывов — будто кто-то тряхнул перьевую ручку, полную чёрных чернил. «Птеродактиль» лишь задел эту россыпь пятен и исчез. Вспышка раскалённого света, мгновение — и экипажа не стало, превращённого в пыль за время одного вдоха.

Почти сразу получил попадание и второй самолёт. Он резко ушёл вниз, словно инстинктивно пытаясь уйти от боли, найти для неё направление. Третий горел медленно и как-то обречённо. Он сбросил бомбы и попытался уйти вверх — нос задрался, но самолёт не поднимался. Зенитный огонь бесновался вокруг, будто одержимый одной-единственной целью — ссадить его с неба.

И всё же «птеродактиль» тащился вперёд.

Лёха видел, как бомбы легли длинной цепочкой, далеко от моста, без всякой надежды на результат. Потом самолёт осел, заскользил вниз, ударился о землю, и пламя с жадным рывком накрыло его целиком, не оставляя ни формы, ни сосбержания.

Лёха убрал громкость и посмотрел на приборы. Топливо уверенно заканчивалось, не обращая никакого внимания на дисциплину, дистанцию и капитана Монрёса. А впереди был ещё довольно длинный путь домой — и, как водится, без всякой надежды на аплодисменты.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Это был поступок, которому он сам удивился. Не геройский — это слово Лёха вообще на дух не переносил, — а какой-то нелепо сентиментальный, словно он решил заработать жирный плюс в свою карму перед небесной канцелярией.

Спасти английские «Бэттлы», ползущие над самой землёй, было невозможно по всем законам аэродинамики, арифметики и здравого смысла. Он был выше, один, давно уже тащился на последнем центральном баке, оба крыльевых оставив в бою над Седаном вместе с иллюзиями и искренне надеялся, что в лентах у него осталось патронов хотя бы на одну, а если судьба сегодня благосклонна — на две короткие очереди.

А судьба, между тем, прислала тройку «мессеров». Видимо четвертому сегодня тоже не повезло в схватках с истребителями союзников.

Зачем он это делал, Лёха честно объяснить себе не мог. Наверное, потому что он был истребителем. Наверное, потому что эти проклятые «Бэттлы» каким-то чудом выжили под Седаном. А может, потому что англичане не бросили своего — и теперь старательно подстраивались под раненую машину, таща её, словно хромую лошадь.

Более идиотского бомбардировщика, если подумать, придумать было сложно. Одномоторный, с экипажем из трёх человек. Длинный стеклянный фонарь, сверкающий, как витрина ювелирного магазина. Внешне он напоминал раздутый, раскормленный «Харрикейн», да и мотор у них, по большому счёту, был один и тот же. По этому скорости у него не было отродясь, зато «Фэйри Бэттл» был мечтой любого вражеского зенитчика или истребителя.

Все три бомбардировщика уже были прилично побиты зенитным огнём, а у крайнего зияли здоровенные дыры в плоскости и он периодически пытался завалиться на раненое крыло.

Лёху увлекла брешь, которую «мессершмитты» неизбежно оставляли при выходе из атаки. Они нырнут, атакуют и резко уйдут вверх, спасаясь от встречного огня. В этот короткий миг — между наглостью и осторожностью — и появлялся шанс.

Немцы заходили с фланга. «Бэттлы» заметили их и заранее чуть растянули строй, стараясь дать стрелкам сектор обстрела. Стрелки открыли огонь, когда первый истребитель был ещё метрах в двухстах. Лёха даже испытал нечто вроде уважения, наблюдая, как немецкий пилот аккуратно провалился по высоте и скользнул в сторону, сбивая им прицел.

«Сто девятый» выглядел безупречно; эти аккуратные, небольшие крылья держались в воздухе с поразительной цепкостью; вытянутый вперёд нос скрывал в себе скорость большую, чем у его «Кертиса». Немец выровнял свой самолет ниже жертвы и открыл огонь, взяв прицел на полкорпуса вперёд от поврежденного «Бэттла», замыкающего строй. И тот любезно вплыл прямо в трассы, тут же начав тяжело валиться вниз.

К тому моменту «сто девятый» уже промахнулся мимо среднего бомбардировщика, попытался поймать хвост ведущего, промазал и, словно на американских горках, рванул обратно в небо.

Вот оно, окно возможностей.

Лёха прервал пикирование и выровнялся значительно выше. Теперь «сто девятый» вошёл в прицел идеально при виде сверху. Тёмно-зелёные крылья, голубовато-серые борта, жёлтый кок винта, квадратные законцовки, чёрные кресты — даже фонарь кабины казался квадратным. Голова пилота была вывернута вправо — он смотрел назад и вниз, туда, где горел замыкавший строй «Бэттл».