13 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, группа GC II/5, Эльзас, Франция.

Вопрос корнишонов всплыл неожиданно, но, как выяснилось, был для французов куда важнее положения на фронте.

Во время очередного перекуса между вылетами, Лёха был пойман за руку в попытке пристроить маринованный огурец в компанию к батону и колбасе.

— Нет, нет, — с укоризной произнес механик Жан, пытаясь отобрать у Лёхи огурчик, — эти корнишоны сюда нельзя.

— Почему это? — искренне удивился Лёха, самоотверженно пытаясь спасти огурец, держа в одной руке батон, а в другой — кусок колбасы. — Огурец как огурец. Маленький, зелёный, маринованный и хрустит. Что ему ещё надо?

Жан посмотрел на него так, как смотрят на человека, предлагающего заправлять самолёт вином вместо бензина.

— Это корнишоны для сыра, — терпеливо объяснил он. — А у тебя колбаса.

— И что?

— А то, — вмешался Поль, — что корнишоны для сыра маринуются мягче. У них кислинка округлая, дипломатичная. Они подчёркивают, а не спорят. И что, ты не видишь, какой у них хвостик?

— А ты пытаешься сожрать корнишоны для сыра, вместо корнишонов для колбасы! — обличающе добавил Жан. — Они должны быть злыми. Резкими. Такими, чтобы сразу было ясно, кто тут главный.

Лёха посмотрел на огурец, потом на колбасу, на батон и потом снова на огурец.

— То есть, — медленно сказал он, — если я положу неправильный корнишон, бутерброд развалится?

— Его не будет. Будет просто хлеб, просто колбаса и просто огурец, — строго сказал Жан.

— И, возможно, — добавил Поль, — это вызовет внутренний конфликт.

Лёха вздохнул, вытащил огурец и положил его обратно в миску.

— Да, так глядишь я не переварю такой серьёзный внутренний конфликт. У нас в Союзе… кхм… в Австралии, — сказал он, — огурец это просто огурец. Если зимой повезло — солёный. Если не повезло — никакого огурца. И ничего, страна держится.

Французы снисходительно переглянулись, а нет ничего хуже снисходительного лягушатника.

— Возможно, именно поэтому, — задумчиво сказал Жан, — у вас такая отсталая и некультурная нация.

Лёха молча взял другой корнишон — поменьше, злее и явно маринованный с обидой на весь мир — и аккуратно уложил его рядом с колбасой.

Откусил. Подумал.

— Ладно, — честно говоря, наш герой не заметил разницы, но видя страдание на лицах французских товарищей, был вынужден лицедействовать. — Этот действительно подходит.

Французы облегчённо выдохнули, как люди, которые только что предотвратили серьёзную ошибку в мироустройстве.

13 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, группа GC II/5, регион Шампань, Франция.

Эскадрилью «Ла Файет» в тот день перестроили странным образом. Примерно как человека, который уже пристроился и даже штаны успел спустить, а ему вдруг командуют: бегом!

В первом звене числились три исправных «Девуатина», а четвёртый стоял в ремонте с заклинившим двигателем и видом аппарата, который больше не верит ни в механиков, ни в прогресс. Лёхин же D.520 техническая служба вернула в строй буквально вчера, клятвенно уверяя, что перегрев мотора побеждён окончательно, навсегда и почти по инструкции.

И тут в дело вмешались соображения высшего, начальственного порядка — то есть такие, которые всегда появляются внезапно и портят всё сразу.

Сначала Марсель Юг решил, что логично будет поставить Лёху вместе с его самолётом в первое звено. На этом месте одновременно возмутились и Пюк-Пюк, и Поль — командиры звеньев, люди опытные и потому крайне чувствительные к чужой логике.

В итоге компромисс нашли чисто французский: самолёт отправился в первое звено, а его пилот — остался во втором, чтобы не мешал.

Так Лёхин свежевылеченный «Девуатин» ушёл вперёд, а сам Лёха снова пересел в свой старый, нестандартный, латанный-перелатанный «Кертис», который французы между собой называли «ублюдочным». Со шкалами в футах и дюймах и нормальным управлением газом: от себя прибавляешь, на себя убавляешь — без французских «обратных» вывертов.

Что б вам, американским извращенцам, в аду развальцевали ваши толстые задницы в проклятых футах, — думал Лёха, привычно рисуя чернильным карандашом чёрточки поверх стекол приборов.

Зато дальше началось хорошее.

Французские техники, люди дружелюбные, особенно к разным не жадным Коксами, которые умеют делиться сигаретами, сидром и прочими продовольственными ресурсами и за бесплатно. Они давно сняли винтовочный «Браунинг» с его самолёта без малейшего сожаления. К нему уже давно не было патронов 7.62, а нормальный французский МАС на 7.5 мм не влез.

Зато к крупнокалиберному 12.7 — ящики пока ещё стояли на складе штабелем.

С простимулированной подачи одного шустрого попаданца, они поставили второй 12.7 мм «Браунинг» M2 из запасных, подогнали крепления, повозились с лентами, проверили синхронизатор. В инструкции такого не предусматривалось, но инструкции в эти дни вообще стреляли заметно хуже, чем самолёты.

Зато у Лёхи теперь было аж по двести патронов на здоровенный ствол — роскошь почти неприличная. Машина получилась чуть тяжелее, зато злая и совершенно неуставная.

Именно такая, какую он и любил.

* * *

Ранним утром 14 мая аэродром Сюипп проснулся раньше всех. Небо висело низко и серо, как дурное предчувствие, зато лётчики полезли в кабины и моторы бодро взрыкнули. Обе эскадрильи выстроились на взлёте с самым деловым видом, будто идут разбираться с недоразумениями и надеются управиться достаточно быстро.

«Ла Файет» построилась тремя четверками звеньев, в кои то веки аккуратно и без обычного бардака. Кокс оказался одиноким замыкающим в своём замыкающем звене. Взревев американскими моторами, все одиннадцать самолётов оторвались от земли и взяли курс на Седан с простым и вполне ясным намерением — очистить небо от фашистов, а заодно проверить, кто сегодня хозяин этого утра.

Эскадрилья держалась компактно и летела, как хорошо воспитанная очередь в магазин за дефицитными айфонами. Всё шло прекрасно, если не считать одного обстоятельства с фамилией Кокс. Этот деятель болтался зигзагами, чуть отстав, изображая бдительность и тонкую тактическую мысль. На языке французов это означало одно простое будущее — на обратном пути топлива ему может не хватить, зато он был уверен, что делает всё правильно.

Под ними лежало грязное море облаков, такое, будто его кто-то забыл постирать белье со времён прошлой войны. Иногда оно рвалось, открывая ещё более грязный слой снизу, и становилось ясно, что чистоты в этом мире сегодня не предусмотрено.

Чуть ближе к Седану небо впереди вдруг перестало быть пустым и приобрело отвратительный характер. Оно покрылось тёмными точками, которые крутились над городом с видом мух, пролезших в дом явно не по приглашению и изрядно задержавшихся. После долгого и совершенно бессмысленного утра вид сразу двух десятков немецких бомбардировщиков подействовал на всех одинаково — мгновенно и отрезвляюще.

Слева и выше показалась плотная формация самолётов. Лёха грустно посмотрел на приближающийся летающий матрас и коротко бросил в хрипящую рацию:

— Похоже слева бриты… самолетов десять-двенадцать.

На мгновение в строю возникло беспокойство, и пилоты подались вперёд, словно могли приблизить врага силой своего любопытства. Внизу шли «Юнкерсы 87», шеренга за шеренгой, парадным строем входящие во Францию, а затем аккуратно переворачивающиеся через крыло и падающие к земле с видом артистов, исполняющих смертельно опасный номер. Землю внизу они старательно украшали чёрными взрывами, без всякого чувства меры и художественного вкуса.

Позади и выше тянулось прикрытие из «мессершмиттов» — машин двадцать, не меньше.

— «Незначительное сопротивление»! Ваш австралийский друг неприятно удивлён их малочисленностью! — зло мысленно сплюнул Лёха, передразнивая Марселя Юга на брифинге.

«Мессершмитты» шли группами по четыре, выстроенные уступами, словно позировали для учебника по тактике. С первого взгляда вся эта компания казалась пугающе многочисленной, уверенной в себе и крайне самоуверенной.