— Я вернусь, — пообещал Лёха супу. — Если, конечно, командир не решит, что мне сегодня положено питаться исключительно приказами.

* * *

— Кокс! — командир эскадрильи окликнул его так, словно имя уже содержало в себе упрёк. — Ты же всё мечтал и просил съездить в госпиталь, в Реймс, проведать Роже?

Он был явно не в духе. Всё вокруг развивалось не так, как рассчитывали, не по плану и уж точно не по красивым стрелочкам начальства на карте.

— Как ты умудрился так укатать новый самолёт за два дня? — продолжил он с тем спокойствием, за которым обычно скрывается желание сказать гораздо больше. — Техническая служба хочет посмотреть, в чем проблема температурой и обещает вернуть его к полётам только завтра. Так что считай, тебе повезло.

Кокс пожал плечами с видом человека, который искренне не понимает, почему от него все всё время ждут чуда, но удивляются, когда оно выходит боком.

— Давай, — махнул рукой командир. — Передай Роже приветы от всех нас.

Он сделал паузу и добавил уже тише:

— И главное, Кокс, зайди к бриттам. Они тебя помнят и не очень любят с того памятного пари, но уважают. Не потому что ты самый умный, а потому что ты умеешь слушать и не спорить с идиотами раньше времени. Да и говоришь ты на их этом варварском языке.

Он затянулся, выдохнул.

— Скажи им про высоты. Пусть держатся выше нас. Мы обычно идем на трех — четырех километрах, ближе к земле и зениткам.

— Если они уже в бою — мы не суёмся. Если начали мы — они держат верх и не изображают эту свою воздушную кавалерию. Их «Харрикейн» для нас похож на «сто девятые», и в карусели можно и не разобраться.

Он посмотрел на Лёху уже прямо.

— И главное. Скажи им честно: если увидят бардак — это не предательство и не паника. Это французская система управления. Она такая с рождения.

Командир усмехнулся, но без веселья.

— Пусть не ждут порядка. Пусть ждут дыма, зениток и того, что каждый самолёт в небе считает себя последним выжившим.

Он докурил, затушил окурок о каблук.

— Ты там не договаривайся о победе, Кокс. Договаривайся о том, чтобы мы друг друга не поубивали. Это сейчас важнее.

Командир кивнул, будто разговор окончен.

— Всё. Езжай. И если они предложат этот свой этот чай с молоком — сожми ягодицы и соглашайся. У них это почти военный союз. Влей туда тихо грамм сто коньячка и отлично.

— А, и да, там же у них глянь на сбитый связной самолёт, что ты докладывал в первый день. Вроде нашли его, правда уже записали на бриттов. Ну напишешь рапорт потом.

Кокс отдал честь с такой серьёзностью, будто получил задание стратегического масштаба, и пошёл прочь, размышляя о том, что в этой войне иногда проще всего оказаться виноватым.

Что бы читатель, уже знакомый с посещение Коксом госпиталя, понимал, о чем идет речь, расскажем о предшествующих событиях.

10 мая 1940 года. Травяной аэродром к районе города Трир, Германия.

Он не любил слово операция. Оно звучало слишком аккуратно и обещало больше порядка, чем мир обычно готов был предоставить. Поэтому майор Вайнер Хеддерих называл происходящее проще — вылазка. Короткая, дерзкая и, если повезёт, быстрая. Если не повезёт — тоже быстрая, но уже без рапортов.

Люди стояли, лежали, сидели вдоль полосы, и многие курили. Курили так, как курят перед тем, как их попросят не курить вообще. Сто двадцать пять человек — цифра красивая, округлая и совершенно неподходящая для самолётов, рассчитанных на двоих с чемоданом или троих без надежды.

— Antreten! — команда прозвучала резко и чётко.

Майор Хеддерих прошёлся вдоль своих людей из 34-й пехотной дивизии. Он смотрел в лица, иногда говорил ободряющие слова, проверял оружие и ту странную смесь уверенности и фатализма, которая всегда появляется у пехоты, когда ей вдруг выдают крылья.

— Мы не идём воевать, — сказал Хеддерих перед строем. — Мы идём обеспечивать движение. Не взрывать, не ломать, не устраивать подвиг! Наша цель — чтобы завтра вечером наши танки проехали дальше, а не чесали свои стриженные затылки. Наша работа — сделать так, чтобы война прошла по расписанию.

Кто-то в строю усмехнулся.

Самолёты стояли в темноте, как большие насекомые, терпеливо ожидающие, когда им разрешат укусить врага. «Шторьх» Fi 156 выглядели несерьёзно для войны — слишком хрупкие, слишком тихие, слишком живые. Но они могли сесть на любом пятачке, именно поэтому их и выбрали.

Распределение по машинам шло быстро. По двое с боеприпасами, по трое, а иногда и по четверо, если удача сегодня была в хорошем настроении. Первая партия десантников вылетела в Люксембург по расписанию.

За один раз перевезти все сто двадцать пять человек было невозможно ни по арифметике, ни по милости Божьей, и потому операция, задуманная как стремительная, немедленно превратилась в упражнение по протискиванию войны сквозь слишком маленькие самолёты. Самолётики сновали волнами и на третий заход пошли уже под вечер первого дня войны.

Последними грузились люди фельдфебеля Шнобеля.

Шнобель был из тех, про кого в армии говорят: служит давно, переживёт всех. Поджарый, быстрый, с лицом, которое уже ничему не удивляется. Он служил так долго, что казалось, армия появилась уже после него. Его отделение выглядело так же — молчаливое, собранное и немного зловеще спокойное.

— Ну что, фельдфебель, — сказал Хеддерих, узнавая ветерана, — вы, как всегда, замыкаете процессию.

— Так привычнее, герр майор, — ответил Шнобель. — Кто-то же должен следить, чтобы эти олухи ничего не сломали, не украли и не всё выпили. Не волнуйтесь, всё будет нормально.

К рассвету, почти уже одиннадцатого мая, они взлетели. Тихо, без фанфар, без ощущения начала истории. Просто оторвались от земли и растворились в темноте.

Навигация была делом тонким и, как выяснилось, несколько оптимистичным. Сумерки, дымка, усталость и уверенность, что границы существуют для того, чтобы их было легко найти, сыграли злую шутку. Пилот не стал рассказывать о своих сомнениях, что они летят уже лишний час.

Когда под крылом показались огни, они не были похожи ни на Люксембург, ни на Бельгию. Они вообще были слишком прямолинейны, ярки и слишком уверены в себе.

— Это не та страна, это Франция! — пробормотал пилот.

И в этот момент сверху, из серого холодного неба, свалился запоздалый истребитель. Одинокий, уверенный и явно недовольный тем, что кто-то без спроса шляется под его облаками.

Лёха увидел их почти сразу. Низко, медленно и нагло пёр самолёт связи — отличная цель и плохой знак одновременно. Он даже не сомневался. Война уже не была временем вопросов.

Очередь была длинной, профессиональной и слегка насмешливой — как урок, который даётся один раз.

«Шторьх Fi 156» дёрнулся, как птица, которой внезапно объяснили, что существует гравитация. Сначала самолётик просто потерял смысл происходящего, ибо перепиленное длинной очередью крыло буквально отвалилось, а потом он начал кувыркаться.

Шнобель успел только выругаться — коротко, по-немецки и без адресата.

Даже самая изящная идея имеет привычку заканчиваться проблемой при встрече с чужим коллиматорным прицелом.

Гораздо позже историки назовут это исключительно успешной десантной операцией «Ниви», обеспечившей продвижение танков через Люксембург и южную Бельгию. Потери — пять самолётов и тридцать человек личного состава — аккуратно запишут в допустимые и потому несущественные.

Фельдфебель Шнобель в эти подсчёты уже не входил. Выданные таблетки он принять не успел, и металлическая коробочка с аккуратной надписью «Pervitin» так и осталась у него во внутреннем кармане.

12 мая 1940 года. Британские военно-воздушные силы во Франции, Аэродром Курси к районе города Реймс, провинция Шампань, Франция.

Связной «Шторьх» лежал на боку за ангарами реймсского аэродрома — среди прочих остатков авиатехники, будто специально собранных в наглядное пособие «утро после налёта». Немецкая авиация поработала здесь на совесть, и самолётик смотрелся нелепо даже на этом фоне: крыло подломлено, остекление выбито, фюзеляж перекошен, словно он споткнулся на ровном месте, упал и так и не понял — обо что именно.