— Ну что, товарищ Херов. Добро пожаловать в австралийский клуб Коксов.

Земля приняла тайну без возражений, а Лёха так же тихо растворился в темноте, оставив Парижу спать дальше и ни о чём не догадываться.

Через двадцать минут Мишель по-хозяйски закинула руку на проникшего под одеяло товарища и сонно проворчала:

— Что ты такой холодный!

Октябрь 1939 года, Аэродром в районе Сюипп ( Suippes).

Лёха поймал Поля де Монгольфье между картой, кофейником и неизбежной сигаретой, когда тот уже собирался заняться главным делом командира — с важным видом ничего не делать.

— Поль, — поинтересовался Лёха довольно аккуратно — объясни мне зачем у вас в словах столько букв, которые вы потом принципиально не произносите?

Поль посмотрел на него так, словно вопрос был одновременно философским и слегка неприличным. Затянулся, выпустил дым в сторону карты на стене, где Германия вела себя подозрительно спокойно, и вздохнул.

— Потому что мы не англичане, и уж тем более, не австралийцы, — начал он терпеливо. — Мы сначала пишем красиво, а потом решаем, как это красиво стоит произнести вслух.

— А остальные буквы? Вот например Сheveux — волосы на голове — это же просто Шё! — уточнил Лёха.

— Остальное — память, традиция и уважение к волосам. Ты специально подбираешь примеры, глядя на меня? — Поль пожал плечами и погладил свой лысый череп. — Наш язык вырос из латыни. Раньше всё это произносили. Потом стало лень. Буквы остались, потому что выбрасывать их было некрасиво.

Лёха кивнул, переваривая.

— А зачем тогда писать столько, если говорите втрое меньше?

— Потому что мы читаем глазами, — терпеливо объяснял Поль. — А говорим ртом. Это разные органы, разные задачи. Писать нужно точно, говорить — быстро. Если всё произносить, как написано, французы просто задохнутся к середине предложения.

Лёха усмехнулся и продолжил исследования.

— Поль, — сказал Лёха, разглядывая стоящий у штаба смешной и немножко уродский автомобиль. — Вон смотри, стоит Peugeot — ПЕУГЕОТ! Зачем туда столько напихали, у вас в слове семь букв, а произносите Пежо. Остальные для кого?

Поль даже не обиделся. Он только пожал плечами, как человек, которому этот вопрос задают с детства, когда ответ очевиден.

Лёха подумал и хмыкнул.

— Значит, половина букв — это балласт. Стоит, пыль собирает, но выкидывать жалко. Monsieur пишется, а звучит: мсьё?

— Именно, — согласился Поль. — Выкинуть — это варварство. Пользоваться — утомительно. А так все довольны.

— Понятно, — сказал Лёха. — У вас буквы для понтов, а слова — для дела.

Поль улыбнулся.

— Наконец-то ты начинаешь немного понимать французский язык.

Глава 13

Переводчик по особым поручениям

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» около Сюиппа.

К началу октября война, если уж называть её этим громким словом, вошла в устойчивый и весьма умеренный ритм. Назначалось дежурное звено, и оно парами ползало вдоль линии «Мажино», как дрессированный сторожевой пёс, который всё видит, но гавкает только по команде.

Приказа как такового не было, но на построении объявили — границу без повода не пересекать и немцев не провоцировать. Чуть что — немедленно докладывать. Атаковать — только после разрешения.

Обычно в их звене Поль летал с четвёртым пилотом, с Жюлем, а Лёха — с Роже. Однако в тот день звёзды встали как-то криво, и Лёха оказался ведомым у капитана де Монгольфье.

Они взлетели, спокойно набрали три тысячи метров и неторопливо вышли к люксембургскому участку границы. Потом заложили вираж вправо и вальяжно поплыли вдоль неё. Внизу тянулась линия «Мажино» — с высоты трёх километров были видны ниточки траншей, различимые лишь по геометрии и нарушению рельефа. Чуть дальше влево, уже по ту сторону, угадывались полосы линии Зигфрида — две линии закопанных миллиардов выстроились друг напротив друга.

— Командир, слева сорок, — спокойно сказал Лёха. — Вижу противника. Пара… или четвёрка.

Точки быстро росли.

— Внимание, Сюипп, — доложил Поль на землю. — Видим противника со стороны Германии. Пара или четвёрка.

Пауза была такой длинной, что за неё можно было выкурить половину сигары, а если пыхнуть посильнее, то и всю.

— Внимание, патруль. Наблюдать. Границу не пересекать, об изменениях докладывать немедленно, — наконец отозвался контрольный пункт.

Подошедшие самолёты оказались парой двухмоторных машин с длинными хвостами и разнесёнными рулями.

— Вижу пару «сто десятых», — уточнил Лёха.

«Сто десятые» заложили ленивый, почти вежливый вираж и легли параллельным курсом, километрах в трёх–четырёх, над своими траншеями. Так они и летели параллельными курсами, внимательно наблюдая за действиями противника, как соседи, которые давно друг друга терпеть не могут, но воспитание не позволяет перекинуть гранату через забор.

— Собьём бюргеров? — с надеждой предложил Лёха. — Это же «сто десятые». Затянем их в виражи и уконтропупим. Главное — им в лоб не попадаться! — адреналин ширял Лёху так, что хотелось искусать кислородную маску.

— Командир, да ты посмотри, они же явно хотят напасть! Вон передний тебе какие жесты показывает!..

— Второй! — оборвал его Поль. — Прекрати разговоры. Соблюдать место в строю.

Так они и шли минут десять — параллельными курсами, молча, напряжённо, каждый делая вид, что ему совершенно всё равно. Потом немцы издевательски качнули им крыльями и ушли к себе в глубь территории.

Лёха мысленно сгрыз себе руки по локоть и ещё немного сверху — хотелось догнать проклятых бюргеров и закатать их в землю.

Октябрь 1939 года, Аэродром под Реймсом.

La drôle de guerre — смешная война, странная война или нелепая война, если это вообще можно было назвать войной, шла размеренно и неспешно. Полеты до линии «Мажино», осмотр с высоты линии «Зигфрида» с той стороны и бесконечные патрули.

Лёху дёрнули поехать вместе с командиром их группы, в состав которой входила и третья эскадрилья «Ла Файет» вместе со вторым звеном, включая самого Лёху. Командовал группой командер Марсель Юг — легенда Первой Мровой, фамилия которого, тут Лёха в очередной раз оценил за красоту французского языка: писалось Hugues, а читалось просто Юг. Наш герой, как водится, пропустил не ту букву, начал с многообещающего «Ху…уес», тут же получил молчаливый втык от Поля и решил дальше не экспериментировать с фонетикой. В итоге он пару часов тихо трясся в разбитом «Ситроене» куда-то под Реймс в роли единственного человека в округе, способного говорить на этом странном языке зануд и педантов.

Лёха посмотрел на надменные физиономии англичан, только что прибывших на французский фронт, которые смотрели с превосходством на окружающую действительность. Лица лучились уверенностью, что война — это разновидность спортивного состязания и сейчас они всем покажут, как надо выигрывать. И да, не забывать об обязательном гольфе, рэгби и чаепитии в перерывах.

Большой начальник Марсель Юг, захватив начальника поменьше в лице Поля, ушёл общаться с высоким британским начальством, свалив на Лёху обязанность ввести англичан в курс дела.

Наш герой встал перед разболтанным, разговаривающим вслух строем, который скалил на него зубы и спрашивал друг у друга, что это за хрен и нахрена он тут стоит.

Лёха поправил свою мятую широкополую австралийскую шляпу — слауч-хэт и сунул руки в карманы. Начальство пробовало запретить ему носить память о далекой стране, но Лёхе нравился вид и он всё равно периодически пристраивал её вместо пилотки.

Лёха оглядел выражения лиц и, вытащив пару пластинок Wrigley’s Spearmint, запихал их в рот. Медленно, с наслаждением, Лёха начал жевать, будто пережёвывал не резинку, а саму британскую самоуверенность. Через пару минут она стала уже не первой молодости, безвкусной и упрямой, но именно это сейчас и требовалось. Затем, не меняя ленивой полуулыбки, он перешёл на мАсковский диалект — Чиста-а — Ка-а-анкретно, по иронии судьбы в этом времени на английском именуемый «оззи». Воспоминание было тёплое и почему-то очень уместное. Лёха улыбнулся своему прошлому.