«P. S. Присылаю тебе фото Лили. Она хорошая девочка и моя племянница. Ей пока… ей уже почти четырнадцать, и она легко объезжает любых мустангов, стреляет со ста ярдов в шиллинг и, между прочим, ждёт — не дождётся выйти за тебя замуж».

Фото действительно лежало в конверте: Светловолосая девчонка с косичками в широкополой шляпе, сидя на лошади, целилась в фотографа из револьвера.

Тут наш герой просто выпал в осадок.

«Хренов! Тебя ещё так и объезжать начнут в семейной кровати! А чуть вышел спор — раз и револьвер у глаза! Что-что ты сказал, дорогой⁈» — в ужасе забилась мысль в сознании, — «Бл**ть! Жених из Франции!».

И он впервые за день почувствовал, что мир окончательно сошел с ума и несёт его куда-то вскачь: кролики, самолеты, французы и потенциальные невесты путаются в один большой жизненный узел.

А через пару дней Лёху вызвали в штаб эскадрильи и адъютант удивленно презентовал ему дорого выглядящую посылку:

— Самый дорогой оружейный магазин Парижа, с улицы Риволи! — с придыханием и завистью произнес он.

Лёха открыл увесистую коробку.

Внутри нашлись: строгий футляр из тёмного дерева с тёмным, вороненым «Кольтом», документы на приобретение, пять пачек патронов и аккуратно сложенная записка.

Он развернул её.

«Мы тут решили, что в этой вашей отсталой Европе лётчику без нашего фирменного сувенира никак. Целься лучше, сынок!»

Лёха повертел воронёный ствол, как редкую игрушку — тяжёлую, уверенную, внушающую доверие. Навёл на дверную ручку, потом на лампу, потом в потолок, словно проверяя, поймёт ли французская действительность разговорный акцент его Кольта. Вздохнул, покачал головой: ну да, австралийская «родня» знала, как «поддержать» вовремя.

Вечером французы потащили его стрелять по жестяным банкам за казармой. Они принесли свои MAS 35 — приличные, но всё же с точки зрения Лёхи — игрушки.

Лёха взвёл Кольт. Он поднял пистолет двумя руками, прицелился, задержал вдох и нажал спуск. Бахнуло так, словно кто-то шарахнул дверью амбара. Банка улетела куда-то на Луну, французы присвистнули.

«Вот это — звук, — подумал наш герой. — Карманная артиллерия в действии».

И продолжил стрелять, с каждой банкой всё больше влюбляясь в неудобный, тяжёлый, но честный американский ствол. Лёха посмотрел на воронёный ствол, вздохнул, покачал головой и пробормотал:

— Ну теперь я без сомнения родственник! Как бы и правда жениться не пришлось!

Лёха не долго думая заказал разговор с единственным армейским небожителем, которого знал — тем самым серым человеком из контрразведки Генерального штаба. Человек выслушал историю про австралийских фермеров, кроликов, тушёнку, с тем терпением, какое бывает только у людей, привыкших слушать весьма странные объяснения.

Потом сказал почти ласково:

— Пришлите мне всё. Срочно. Даже немедленно.

Ну Лёха и отправил письмо. В конце концов, смешнее было уже некуда.

Середина июля 1939 года, Истребительная группа GC II/5 «Ла Файет», аэродром Сюипп.

Чтобы объяснить, как наш герой очутился в палатке авиационной части Armée de l’Air, понадобилось бы толстое досье, но автор предпочёл изложить это короче.

Лёху направили в учебную группу под Лионом. У французов это называлось красиво: Centre d’Instruction Aéronautique. На деле — несколько палаток, два ангара и бесконечный дым из уст инструкторов, переживших ещё те времена, когда самолёты были деревянные, а пилоты — железные.

Обучение, рассчитанное на три месяца, Лёха прошёл… за неделю. Учебные машины — вежливо прозванные им «летающие корыта» — его не вдохновили. На стрельбах он, единственный из всех, попал в конус, болтающийся на верёвке, а не в самолёт-буксировщик, который для кое-кого стал слишком провокационной мишенью.

Французские курсанты, эти юные энтузиасты с лицами, сияющими оптимизмом и отсутствием самокритики, смеялись искренне:

— Как часто я попадаю в мишень на полигоне? Никогда, — гордо сообщил один. — Но пару раз я попал в самолёт-буксировщик!

Кокс не выдержал и фыркнул, а потом и вовсе заржал.

Второй курсант из Бретани важно поправил ремень:

— Видишь ли, Кокс, я каждый раз ухожу вперёд цели. Эти учебные мишени просто не поспевают за моей реакцией. Мозг у меня работает слишком быстро — побочный эффект гениальности.

— Ах да, — подхватил первый, — у месье Кокса просто слишком медленный мозг. В отличие от нас. Эта цель просто слишком медленная… для нас!

Французы хохотали, довольные своей догадкой и собственной гениальностью.

Оформление бумаг заняло больше времени, чем весь курс. Французская бюрократия, в отличие от их учебных самолётов, летала стабильно и неторопливо.

И вот — в начале августа, Лёха сидел в кабине новенького Curtiss H-75, только что купленного Францией.

Самолёт был ему почти как родственник, знакомый ещё по Китаю Curtiss H-75, Р-36. Разница была в деталях: у французов шасси убирались, мотор стоял помощнее, а в крыльях сияли четыре пулемёта винтовочного калибра, старательно произведённые Французской Республикой, ну и метрическая система мер, куда же без нее!

Но Лёхе всегда везло особым, издевательским образом.

Ему достался «опытный образец» — самолёт, присланный американцами на испытания, после этого зависший во Франции, а затем спихнутый в эту эскадрилью.

На приборах — футы и мили, на табличках — английский, под сиденьем — место для парашюта, который американцы носили не за спиной, как французы, а прямо под тем местом, где рождаются самые философские мысли пилота. Собственно, как и советские лётчики.

И на этом «Кёртисе» стоял нормальный, американский рычаг газа, у французов же всё было не как у людей, и их машины поставлялись с «обратным газом»! Такой авангардизм, считающийся тут стандартом, чуть не свёл Лёху с ума, пока он летал на учебных самолётах.

Главный же доставшийся подарок — Browning 12.7, стреляющий через винт. Единственная вещь, которая могла заставить сердце Лёхи выдать лишний удар. Пулемёт долбил через винт с удивительной, почти ювелирной точностью. Жаль что Browning был только один. Патронов американцы прислали щедро. А вот оснастки для их загрузки — нисколько.

— Сам решай, — сказали в штабе. — Ты же у нас изобретательный и обеспеченный.

И Лёха решил.

За скромное вознаграждение богатому австралийскому «лейтенанту» местные мастерские были готовы изготовить всё, что хочешь: от приспособления для снаряжения ленты до лёгкой бронеспинки, держащей выстрелы «Мессершмиттов».

Так американский истребитель обрёл своего хозяина.

Французы относились к «Кёртису» примерно так же, как кошка к купанию: уважали необходимость, но предпочли бы не иметь дела. Их сердца лежали к своему родному «Морану 406», который шумел, дрожал и гордо протекал, явив миру истинный дух французской авиации.

Лёха же, обойдя и облазив H-75, пришёл к выводу, который мог бы украсить трактат о мировой авиации:

— Вся авиация мира летает на одинаковых моторах!

Под капотом уютно урчал его старый знакомец — прародитель М-25, только в более зрелой, американской версии — Wright Cyclone. Вид у него был тот же: круглый, наглый и уверенный в себе.

Когда Лёха поднял машину в воздух, он почти огорчился: самолёт не сопротивлялся. Не рвался в сторону. Не пытался убить пилота.

После вспыльчивого И-16, который дерзко кидался в любой вираж, H-75 казался «мягким диваном, что летает». На виражах — уверенный середнячок. Приходилось ну очень резко работать ручкой и педалями, что бы изобразить что-то пристойное. В пике — наверное лучше ишака, но… Лёха честно признал: «Всё-таки хуже, чем мессеры. Те пикируют, как будто им выдали отдельный закон гравитации». Несколько туповато разгонялся, хотя может Лёха тут придирался, по ощущениям ускорение вполне было сравнимо с ишаком.

А вот обзор вперёд и в стороны ему понравился. Назад, правда, нихрена не было видно, и приходилось либо выворачивать голову, либо идти «змейкой».

31 августа 1939 года, Истребительная группа GC II/5 «Ла Файет», аэродром Сюипп.