Звук был характерный — будто зубами захлопнули крышку пианино. Фокс повалился на бок. Лёха, чтобы не оставлять вопросов без ответов, добавил ещё пару аккуратных, но убедительных аргументов.

Через две минуты мистер Фокс сидел на стуле, привязанный полосами из простыни так тщательно, что любой японский палач позавидовал бы. Обшарив карманы гостя, Лёха вылил на голову своего попутчика воды.

Глаза Фокса прояснились — ровно настолько, чтобы в них возникло чувство глубокого сожаления о существовании Лёхи.

— Мой банковский друг, слушай внимательно. Сейчас я выну кляп. Если пикнешь без разрешения — огребёшь совком, — спокойно сказал Лёха и продемонстрировал каминный совок, заботливо обмотанный всё той же простынёй.

— Понял? Кивни.

Фокс кивнул, изображая понимание.

— Хорошо. Кто ты и зачем тут? Только не начинай сказки про беса попутавшего, — предупредил Лёха. — Вон кусачки валяются. Убедительно, правда?

Фокс раскрыл рот — и попытался заорать.

Вероятно, с другим пассажиром это бы сработало. Но Лёха был знаком с японцами, чекистами и политруками. Кляп в виде носков самого товарища Фокса вернулся в его рот мгновенно. Следом мистер Фокс завёл близкое знакомство каминным совком. Трижды. И каждый раз он подпрыгивал сидя, душевно выгибался, пучил глаза, видимо пытаясь показать нашему герою, что степень его готовности продолжить знакомство всё время увеличивается.

— Врать нехорошо, понимаешь? Очень вредно для здоровья. Теперь понял? — уточнил Лёха.

Фокс, яростно глядя одним глазом, коротко кивнул.

Вроде бы разговор наконец мог начаться.

Но Советская Армия учила своих бойцов, ходивших на выходы в далёкие душманские провинции: пока оппонент не гадит под себя, не трясётся и всеми силами не желает излить тебе душу — значит, вы пока не готовы слиться в правдивом экстазе.

Лёха раскурил сигарету… не будем утомлять читателя описанием оздоровительных процедур для сознания мистера Фокса, занявших ещё около десяти минут.

Фокс мелко трясся, пытался подвывать несмотря на кляп, поверх кальсонов расплывалось жёлтое пятно, да и пахло в комнате так себе.

И после этого Фокс заговорил.

Фокс, пошатываясь под тяжестью собственного раскаяния, рассказывал быстро, запинаясь и захлёбываясь, будто боясь, что Лёха перестанет его слушать.

Что лежит в мешочках — он не знал, но знал, что серебром там и не пахло. Ему дали задание прокатиться рядом с курьером и неотрывно следить, чтобы чемоданчик доехал до Франции. Там курьера и чемоданчик должны были встретить в Марселе. Самая опасная часть маршрута была в Афинах, Бриндизи и Риме. Во Франции курьера должны были встретить сразу после таможни, которая почему-то у его начальства не вызывала особого беспокойства.

Поэтому авиакомпанию Лёхи наняли в тёмную, пообещав хорошие барыши, мол, груз серебра, стоимостью всего-то на двести фунтов, идёт в Париж, нужен надёжный сопровождающий.

А Фокс, человек предприимчивый, решил рискнуть тут, на незапланированной остановке в Александрии. Он планировал просто изъять мешочки, сунуть взамен похожие по весу мешки с песком, аккуратно затянуть металлические струны, поставить пломбы — вон же они на полу валяются, рядом с пломбировщиком, всё приготовлено.

— И всё бы сошлось, мистер Кокс, всё бы сошлось, — шептал он тихо, валяясь на полу, словно оправдывался перед жизнью.

Лёха посмотрел на него и подумал, что судьба иногда сама пишет лучшие фельетоны — только делает это без предупреждения и авторского права на правку.

Мистера Фокса он с трудом дотащил до его же номера — соседнего, как выяснилось. Уложил вместе со стулом поперёк кровати, аккуратно, почти нежно, и даже накрыл одеялом.

— Ничего, утром найдёт тебя горничная. Надеюсь, порадуется, — пробормотал Лёха, закрывая дверь и вешая табличку Do not disturb.

Начало июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.

Лёха сдал билет в городе. Кассир посмотрел на него так, будто Лёха только что попросил вернуть всё вывезенное британцами из колоний за столетие, но всё же вернул часть денег — целых двадцать пять фунтов.

— Жлобы! Из ста девяносто пяти-то фунтов за билет! — подвёл Лёха итог характерной черте этой нации.

Остальное ушло на часть маршрута, которую Лёха пролетел, и в какие-то таинственные «аэропортовые сборы» и «приведение полосы в порядок».

— На выпрямление волн и успокоение ветра? — поинтересовался у служителя Лёха. Тот гордо сохранил молчание.

Он устроился в отеле в центре Александрии, города, где британские фуражки росли гуще пальм, ожидая завершения эпопеи золотом и нужного парохода.

Лёха присел к столу, развернул один из мешочков и осторожно высыпал чуть-чуть содержимого на белую бумагу, постеленную поверх гостиничной тарелки, которая по недоразумению считалась фарфором. Порошок лёг ровным, плотным холмиком — тяжёлым, будто сам выбирал, где именно ему лежать.

Он пригладил крупинки ножом. Те не серели, не тускнели, не отдавали холодом, как серебро. Цвет был жёлто-зелёный, матовый и густой.

Лёха наклонился, присмотрелся ближе.

— Техническое серебро… ага, щас, — пробормотал он. — Если это серебро, то я китайская балерина.

Он повернул тарелку — порошок медленно, тяжеловесно съехал в край.

Он видел несколько раз в прошлой жизни техническое золото, и память сказала тихо, но уверенно:

— Это оно! Техническое золото.

Лёха сел обратно и стал внимательно разглядывать маркировку, прицепленную к каждому двухсот пятидесяти граммовому, тяжёлому, но всё равно маленькому мешочку.

Assay: 999.5 AU POWDER METALLICUM

Weight: e. g. Nett 250g

Consignment No.: BH–A/1939–11

— Теперь ты точно знаешь, куда меня втравили, — сказал он тарелке.

Он собрал порошок обратно в мешочек, тщательно завязав.

Средина июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.

Лёха застрял в Александрии ровно настолько, насколько занимала арифметика судьбы. Сорок шёлковых мешочков по четверти килограмма превращались в деньги неохотно, по два–три в день — наверное, можно было бы рискнуть и превратить в наличность больше и быстрее, но можно было и нарваться. Египетские ювелиры были людьми степенными: они не спешили, не удивлялись, только щурились на свет через монокль, взвешивали, проверяли, вздыхали и платили. Египетские фунты стали скапливаться с ужасающей быстротой. Лёха носился и менял их на английские фунты стерлингов, но всё равно пока проигрывал в этой борьбе.

В британском Barclays к нему отнеслись с уважением, каким обычно награждают клиентов, у которых в руках пакет с чем-то подозрительно тяжёлым, но явно интересным и выгодным. Лёха обменял египетские фантики, открыл счёт, получил добротную синюю книжицу — три сотни — на стерлинги. Остаток, тоже внушительный, остался в местной валюте и грел карман, словно горячий кирпич надежды.

— Приятно иметь деньги в стране, где тебя никто не ищет, — сказал он кассиру, который так и не понял комплимента, но вежливо кивнул.

Через две недели Лёха познакомился с местной еврейской мафией и быстро стал обладателем необходимой суммы, которая на секунду заставила бы его родного политрука умереть от зависти и тут же воскреснуть, чтобы выдать Лёхе ещё один выговор.

Лёха завис перед расписанием Империал Аэрвэйз. Маршрут словно издевался над ним: Афины — греческие фашисты, Бриндизи — итальянские фашисты, Рим — рассадник фашистов, хоть и с архитектурой. Лёха был не трусом, но австралийские паспорта, как он знал, фашисты любили брать в руки только для того, чтобы начать задавать подробные вопросы. А уж если кто его узнает… испанское турне тут же превращалось в прощальный вояж.

Прикинув шансы, он решил, что и так уже застрял в пути почти на девять месяцев, чёрт с самолётами, корабль — вот что нужно человеку, который ценит собственную целую и непробитую голову.

Французский пароход подходил идеально. Франция была ближайшей страной, где стояло советское посольство, а у посольства — надежда, что в него не станут стрелять на входе.