Однажды к обеду на аэродроме появился автомобиль таких размеров, будто задумывался как сельскохозяйственный амбар на колёсах, а в итоге стал чем-то средним между крейсером и бродячим цирком. Завидев чудовище, всё аэродромное начальство забегало, заулыбалось и даже стало слегка подпрыгивать — будто их внезапно назначили наследниками богатой тётушки.

Из монструозного кузова выбрался поджарый дед невысокого роста. Крепкий, обветренный, слегка пыльный, со шляпой, которую могли носить только люди, уверенные, что земля вращается вокруг них.

Начальство в тот же миг рассыпалось в поздравлениях, поклонах и прочих телодвижениях, которыми обычно приветствуют людей, имеющих власть или деньги. Делегация торжественно увела гостя в офис.

— Баба с возу — кобыле легче, — подумал Лёха, стоя с канистрой над верхним крылом Avro 504 и продолжая заправлять самолёт.

— Откуда ты, сынок? — внезапно раздалось у него прямо под задницей.

— Из Куннунурры… — повторил Лёха, уже думая, что надо бы помолчать.

Утренний босс, прибывший на мастодонте, похожий на фермера, только слезшего с лошади, застыл с поднятым вверх лицом.

И вдруг издал звук, одновременно выражающий радость, изумление и неверие в свершившееся.

В общем — крик пнутого в задницу ишака.

— Куннунурра⁈ Сынок, родной, да что ж ты сразу не сказал⁈

И, подлетев к спрыгнувшему Лёхе, он обхватил его своими крепкими руками вместе с канистрой и полез целоваться — как человек, встретивший брата по крови в пустыне.

— И эти туда же, — в ужасе подумал Лёха, стараясь увернуться и не пролить бензин.

Фермер хлопнул по плечу так, что Лёху аж обдало бензинчиком из канистры, и вся сонливость резко стала испаряться.

— Я же из-под Облевалла! — гаркнул он прямо в лицо Лёхе. — Всего-то двести километров от Куннунурры! Вы ж к нам на ярмарку ездили! Конечно ездили! Кто ж к нам не ездил! У нас весь Север лучших быков показывает! Лучших во всем округе!

Затем он говорил про тамошний скот, который не слушается всяких мудаков; про засуху, которая слушается ещё хуже; про вздорожавшие корма, отсутствие дорог, прошлогодний урожай, соседей-идиотов, дождевые тучи, которые «сами приходят на мои земли по дуге, прикинь!», и про то, что и в Куннунурре «люди хоть честные! А вот здесь…»

Он говорил, не ожидая ответа. Собственно, Лёха и не пытался что-то вставить.

Потом фермер наконец перевёл дух, грохнул ладонью по плечу Лёхи снова, так что у того внутри переставились органы, и спросил:

— Что ты тут? Учишься на этого, которые летают!

— Нет пока. Работаю. Денег зарабатываю на учёбу, — устало сказал Лёха. — Пока не до полётов.

Фермер замер. Потом злобно оглядел собравшихся. И над полем разнёсся рёв. Казалось, откуда в таком некрупном и поджаром теле берутся такие децибелы!

— Мистер Таккер! Я, как член попечительского совета города, спонсирую вашу школу! Третий год подряд! А моему родственнику не нашлось стипендии! Это как понимать⁈ С этого момента, немедленно! Я говорю всем: немедленно зачислить этого…

— Кокса! — ловко подсказал ему владелец лётной школы.

— Точно! Кокс! Я сразу вижу — наше лицо! Сын старика Хэнка! Хороший был ковбой, жаль, пьяный упал в навоз и отъехал в свой лучший лошадиный мир. Кокса зачислить на персональную стипендию! Немедленно!

И тут до Лёхи дошло простое местное правило: для австралийца двести километров — это не расстояние. Это как ему в булочную за хлебом сбегать с утра.

Через полчаса он уже был вписан в список учеников школы лётчиков, и рядом красовалась крупная надпись:

Scholarship Provided by Coltman Sons — For a Fellow Northerner.

(Стипендия предоставлена «Кольтман и сыновья» — для северянина, нашего земляка.)

Глава 6

Алюминиевый пропуск в Европу

Середина февраля 1939 года. Маленький учебный аэродром под Сиднеем.

Лёха действительно делал вид, что учится как все. Специально запаздывал с газом, чуть «проваливался» на выравнивании, пару раз заваливал заход так, что инструктор раздражённо цокал языком. Ошибки были мелкие, безопасные, но заметные. Ровно такие, какие и должен делать человек, который только начинает доверять машине. Выделяться было опаснее, чем косячить.

Таккер всё равно смотрел на него слишком внимательно. Не столько учил — скорее присматривался. Иногда задерживал взгляд на руках, на работе ног. И однажды, уже после очередного вылета на круг, сказал спокойно, без нажима, будто между прочим:

— Ты, Кокс, ты делаешь все правильно, но я специально это пропустил и не объяснял. Либо ты уже умеешь летать, либо у тебя стальные нервы и тебе не место в авиации.

Лёха тогда ничего не ответил. Ни оправданий, ни шуток. Просто улыбнулся и развел руками.

Через несколько дней Таккеру приспичило слетать на отдалённую метеостанцию в глубине континента. Забросить почту, комплект мелких запчастей и мешок с продуктами. Летели на новеньком Tiger Moth — гордости школы. Два места, два человека, почта, ящичек и мешок, притянутые ремнями за спинкой заднего сиденья.

Пустыня тянулась под крыльями бесконечной ржавой шкурой. Посадочная площадка у станции была просто выровненным пятном среди пыли. Они сели легко, без скачков, мотор ещё остывал, когда метеоролог в выцветшей рубахе и широкополой шляпе, принял почту и поблагодарил за деликатесы. Формальности заняли несколько минут. И Таккер жестом позвал Лёху присесть в тень от крыла.

Он снял шлем, стряхнул пыль с рукавов и прикурил. Лёха стал пассивным курильщиком. Некоторое время они молча смотрел на пустоту вокруг.

— Кокс, давай честно. Парень ты нормальный. На обратном пути ты покажешь мне всё, что умеешь. Если не разобьёмся, я оформлю тебе лицензию от предыдущего потока и, может быть, возьму к себе помощником. Или учись ещё шесть месяцев со всеми.

Позже, обернувшись в кабине, Лёха попросил Таккера затянуть плечевые ремни потуже.

Тот усмехнулся:

— Мы и поясной то обычно не пристёгиваем.

Лёха посмотрел на него спокойно, без улыбки.

— Если я вернусь без инструктора, меня посадят. Я не могу себе это сейчас позволить.

Инструктор расхохотался, но демонстративно всё же набросил и подтянул плечевые ремни.

Обратный взлёт вышел обычным. Лёха повёл машину спокойно в набор высоты, как и прежде. Инструктор расслабился, даже демонстративно положил руки в перчатках на борта кабины.

Набрав около километра — три тысячи футов, извращенцы поганые! — Лёха начал.

Дал полный газ и ввёл самолёт в горку так, что пустыня ушла вниз стеной. На вершине шустро дал педаль и самолет крутанулся вокруг мотора — ранверсман вышел чисто и самолетик заскользил вниз. Отдав штурвал Лёха подразогнал аппарат и энергично потянул штурвал на себя, заставляя самолет войти в мёртвую петлю — плотную, с аккуратным зависанием в верхней точке. Движок обиженно зачихал, все таки отсутствие бензонасоса не лучших выбор для фигур пилотажа.

Лёха вывел машину в горизонт, дал мотору успокоиться и ушел в правый боевой вираж, глубокий, с без потери высоты и далее с мгновенным перекладыванием в левый. Потом снова горка. Tiger Moth возмущённо ругался на происходящее, и стонал, как живой. Снова правый вираж, левый и пара разносторонних бочек подряд.

И только тогда Лёха убрал газ, снова вернув машину в учебно-спокойный режим.

Он вдруг ясно понял, как соскучился по нормальному полёту. Не по влётам и посадкам, не по учебным заданиям, а по настоящей работе с небом, когда самолёт не средство, а продолжение тела.

Посадку он сделал демонстративно аккуратную, хотя и не рекомендуемую ученикам — на три точки.

Инструктор выбрался из кабины медленно, даже вальяжно. Махнул Лёхе, и отвёл его далеко в сторону. Снова достал сигареты. Прикуривал он долго и руки у него заметно дрожали.

— Ну и чего военный лётчик делает в моей авиашколе? — пыхнув дымом спросил Таккер.

— Лицензию гражданского пилота получает, — улыбнулся Лёха, став капитаном Очевидность.