Жидкость пахла слабо и сладковато, запах ее был похож на аромат некоторых сортов яблок. Я колебался, пить ли мне, но мистер Абрахамс сделал нетерпеливый жест – и я отбросил сомнения. Питье на вкус не было отвратительным. Не чувствуя пока что никаких изменений, я откинулся на спинку стула и приготовился к тому, что должно было произойти. Мистер Абрахамс уселся рядом и, поглядывая на меня время от времени, продекламировал еще несколько заклинаний – наподобие того, что прозвучало раньше.

Чувство некоторой сладкой истомы и восхитительного тепла овладело мною – может, из-за огня, горящего в камине, а может, еще по какой-то причине. Непреодолимое желание уснуть сковывало веки, но мозг мой работал – и в нем мелькали сотни чудесных и превосходных идей. Я был настолько безучастным, что, когда мастер Абрахамс положил руку мне на грудь, словно бы желая проверить, бьется ли сердце, я ни слова не сказал ему и не спросил, в чем причина столь вольного его поведения. Все в комнате сплеталось и кружилось в медленном танце, средоточием которого был я. Огромная голова лося – чей-то охотничий трофей, висевший в дальнем конце зала, – медленно и плавно покачивалась туда-сюда, а на столе массивные подносы танцевали менуэт с ведерком для льда и серебряной столовой вазой. Голова моя налилась тяжестью и упала на грудь, и я бы непременно потерял сознание, но тут в дальнем конце зала отворилась дверь.

Дверь эта вела на помост, который, как я уже говорил, служил для пиров главы дома. Дверь качнулась на старых петлях, я сел в кресле, как подброшенный, вцепившись в подлокотники, и с ужасом вглядывался в открывающуюся тьму. Нечто вылетало из нее – бесформенное, бесплотное, но все же ощутимое. Оно было тусклым и мрачным. Нечто пересекло порог – и вслед за ним хлынула волна ледяного воздуха, которая словно прокатилась сквозь меня, заморозив мое сердце. Я ощутил таинственное присутствие, а потом голос, более всего похожий на жалобы восточного ветра в ветвях сосен на пустынном морском берегу, провещал:

– Я – невидимое Ничто. Меня трудно ощутить, и все же я волнуемо страстями. Я электрическое, магнетическое, спиритуальное. Я великое дыхание эфира. Еще собак убиваю. Смертный, выберешь ли ты меня?

Я хотел вымолвить хоть слово, но язык мой прилип к гортани. Прежде чем я смог что-то промычать, тень метнулась через зал и исчезла, а по помещению пронесся печальный вздох.

Я снова взглянул на дверь – и с изумлением увидел крохотную старушонку, ковылявшую ко мне из темноты. Она прошлась по залу несколько раз, а потом села на краю очерченного полукруга и подняла голову. Лицо старухи дышало такой лютой злобой, что я не забуду его никогда. Все грязные страсти этого мира оставили свой след на этой отвратительной маске порока и греха.

– Хо! – заголосила она, протягивая ко мне сморщенные руки, более похожие на когти скверной птицы. – Видишь, кто я? Я дьявольская старуха! Я хожу в шелках табачного цвета. Мое проклятье обрушивается внезапно. Сэр Уолтер был без ума от меня. Стану ли я твоей, смертный?

Я изо всех сил попытался потрясти головой – и старуха, взмахнув клюкой в мою сторону, исчезла.

Глаза мои вновь устремились на дверь – и я уже не удивился, когда в зал вошел высокий человек с благородной осанкой. Он был смертельно бледен, и локоны черных волос ниспадали ему на спину. Лицо его оканчивалось острой короткой бородкой. На нем были просторные одежды из желтого атласа, а шею его окружал белый воротник. Он пересекал зал медленно и величаво. Обернувшись ко мне, он заговорил – и голос его был нежен и полон чувства.

– Я кавалер, – сказал он. – Я пронзающий и пронзенный. Вот моя шпага. Мое приветствие – звон стали. А вот и отметина на моем сердце. Я издаю глухие стоны. Многие консервативные старинные фамилии избирают меня. Я истинное привидение этой усадьбы. Я могу являться в одиночку или в компании визжащих дев.

Я хотел было ответить ему, но горло мое сдавило как будто петлей – и, низко поклонившись, кавалер исчез.

Едва он ушел, как дикий страх овладел мною – и я понял, что в комнате пребывает некое странное явление с ужасающими чертами и смазанными пропорциями. На какой-то миг мне показалось, что оно пронизало собой весь дом, а в следующую секунду стало невидимым, но в любом случае сохранялось четкое ощущение его безжалостного присутствия. Его голос прерывался и дрожал:

– Я оставляю за собой следы, я проливаю потоки крови. Это мои шаги слышны в коридоре. Это про меня говорил Чарльз Диккенс. Я издаю странные и тревожащие звуки. Я прячу чужие письма, я кладу ледяные пальцы на ваши запястья. Я веселюсь. Мой ужасающий хохот преследует вас. Хочешь, я захохочу прямо здесь?

Я вскинул было руку, запрещая ему, – но поздно, эхом по комнате разнесся дьявольский смешок. Прежде чем эхо смолкло, привидение исчезло.

Я повернулся к двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как в комнату вошел мужчина. Он был загорелым, крепкого сложения, в ушах у него висели серьги, а на шее был повязан испанский платок. Голова его склонилась к груди, и весь его облик дышал раскаянием и жгучим стыдом. Он метался, как тигр в клетке, и в одной руке его блестел нож, а в другой он сжимал клочок пергамента. Его голос был глубок и звучен. Таковы были его слова:

– Я убийца. Головорез. Я хожу вразвалку, а ступаю бесшумно. Я могу вам многое рассказать о Карибах, кое-что знаю про утраченные сокровища, есть у меня и карта. У меня крепкое тело и неутомимые ноги. Я могу пугать людей в пышном саду, выглядывая из-за деревьев.

Он умоляюще глянул на меня, но я онемел – так ужаснуло меня то, что стояло у самого порога.

Это был очень высокий человек, если его можно было так назвать, поскольку кости его выпирали из разлагающейся плоти, а лицо было свинцово-сизым. Фигуру окутывала пелена, образовывавшая некое подобие капюшона, из-под которого сияли два дьявольских глаза. Запавшие в глубоких глазницах, они горели, как раскаленные угли. Нижняя челюсть его вывалилась на грудь, обнажив иссохший сморщенный язык и две линии почерневших зазубренных клыков. Я вздрогнул и отпрянул, когда этот ходячий ужас приблизился к меловой черте.

– Я американский кровопускатель, – его голос, казалось, исходит истошным шепотом из-под земли. – Только я – настоящий. Я тот, кто вдохновлял Эдгара Аллана По. Я скрупулезный и неотвратимый. Я из низшей касты, дух-насильник. Видишь мою кровь и мои кости? Я отвратителен до рвоты. Я таков и не нуждаюсь в спецэффектах. Саван, крышка гроба и гальваническая батарея – вот мои рабочие инструменты. Поседей за одну ночь!

Тварь с мольбой протянула ко мне конечности, но я отрицательно качнул головой – и призрак исчез, оставив по себе тошнотворную, отвратительную вонь.

Я откинулся на спинку кресла настолько измученный, что с радостью вообще обошелся бы без призрака, лишь бы закончилась эта череда ужасов.

Слабый шелест ниспадающих одежд яснее ясного сказал мне, что шоу продолжается. Я поднял глаза: на свет из коридора скользила белая фигурка. Она переступила порог – это была юная и прекрасная дама, одетая по моде столетней давности. Руки она плотно стиснула, а гордое бледное лицо ее дышало страстью и мукой. Она прошла по залу, шурша, как осенняя листва, а потом, вскинув на меня огромные грустные очи, жалобно произнесла:

– Я нежная, чувственная, прекрасная и обесчещенная. Меня оставили и предали. Я плачу во тьме, скользя по коридорам. Я из почтенного и знатного рода. Мой вкус безупречен, я прирожденный эстет. Моя обитель должна быть из мореного дуба, хорошо бы еще некоторое количество доспехов и гобелены, больше гобеленов. О, возьмите меня!

Голос ее звучал нежно и певуче, она протянула в мольбе прелестные руки. Я легко поддаюсь женскому влиянию. Кроме того, чего теперь стоит Джорроксово привидение? Разве есть что-то более безупречное, чем моя последняя посетительница? И к чему все эти непрекращающиеся кошмары предыдущих собеседований, если я не сделаю выбор сию же минуту? Она одарила меня ангельской улыбкой, словно прочла мои мысли. Улыбка поставила точку в вопросе.