Очевидно, мой приятель-псих не слышал этой песни, хотя я целый месяц пела ее в Чикаго три раза в неделю, поэтому я догадалась, что, раз он знает, что я актриса, он, наверное, видел меня в каком-то другом городе. Тем не менее официант проникся духом песни, и, когда услышал конец первого куплета, его лицо расслабилось, и он воскликнул: «Здорово! Здорово!» С этого момента он заставлял меня исполнять припев к каждому куплету по нескольку раз и сам подпевал мне. Казалось, он доволен моим послушанием, потому что, хоть и по-прежнему держал в руке револьвер, но в меня больше не целился.

Посреди одного из куплетов дверь спальни чуть приоткрылась — так тихо, что я этого не заметила. Мне следовало понять, что горничные явно меня слушали. Это был мой шанс, и я повелительно и резко крикнула: «Войдите!»

Дверь тут же захлопнулась — так быстро, что на этот раз громко хлопнула; в ту же секунду дуло револьвера поднялось и уставилось на меня.

«Тихо! — раздался яростный шепот. — Это угощение — для меня одного. Тот, с кем я его разделю, умрет!»

Я попыталась продолжить петь, но внезапно меня охватил такой ужас, что я вынуждена была приложить руки ко лбу, чтобы только прийти в себя. В это момент я услышала, как щелкнул замок входной двери — очевидно, горничные ушли.

Я посмотрела на официанта. Он ухмылялся со злобным восторгом. Совсем обессилев, я опустилась на пол, и тогда псих произнес, вращая глазами: «Для меня одного! И немедленно! Весь этот завораживающий музыкальный восторг от голоса мастера сцены! — Он наставил на меня револьвер. — Вставай, «поющая субретка»! Пой! Пой для меня! Пой ради спасения своей жизни!»

Поразительно, как правильно использованный револьвер способен вдохнуть новые силы! Знаю только, что, когда у меня будет мой собственный театр, я подарю такой ассистенту режиссера. Это будет быстрая и чудесная помощь!

— Правильно! Правильно! — с энтузиазмом одобрил рассказчицу ассистент режиссера. Она же улыбнулась и продолжала:

— Итак, я быстро встала и продолжила петь песню с того места, где остановилась. Нельзя было шутить при данных обстоятельствах. Я пела так хорошо, как только могла, а псих подхватывал припев с радостным пылом, которого я не понимала. Мне очень хотелось впиться в него ногтями!

Когда он пропел хором со мной всю песню дважды, я начала уставать. Для меня это была не шутка, и если бы дикая игра не казалась мне вопросом жизни или смерти, я бы не могла продолжать. Когда я запротестовала, официант нахмурился, и его рука с револьвером поднялась. Несколько секунд подумав, он сказал: «Можешь пять минут отдохнуть от пения, но продолжай играть».

Я подчинилась и, подумав, что какая-нибудь веселая мелодия успокоит официанта, заиграла шотландский рил^[203]. Выбор оказался удачным, потому что он начал щелкать пальцами и топать ногами, отбивая ритм. Все это время мой мозг лихорадочно работал, и у меня мелькнула мысль, что я бы могла при помощи музыки заставить этого типа двигаться так, как я хочу, а то и придумать какой-нибудь способ избавиться от него. Эта мысль внушила мне такую надежду, что почти полностью овладела мной, и я начала смеяться. Но как только мои пальцы остановились, рука с револьвером вновь поднялась и раздался повелительный шепот: «Играй, иначе тебе конец!»

Природа — это природа, а необходимость — это необходимость, и полагаю, что истерика — это результат борьбы между ними. Во всяком случае, я продолжала играть рил и при этом все время хохотала, вращаясь на табуретке. Вскоре меня прервал новый приказ: «Время!»

Я оглянулась; дуло револьвера смотрело на меня.

«Пять минут прошло, «поющая субретка», делай свою работу! Следуй своему призванию! Упражняйся в своем искусстве! Пой!»

«Что мне петь?» — в отчаянии спросила я, и он ответил с сардонической улыбкой на лице: «Пой опять ту же песню. У тебя будет время придумать что-то другое, пока будешь ее петь!»

Что делать, пришлось мне подчиниться. Раньше эта песенка казалась мне очень забавной, хоть и немного заунывной, но теперь я воспринимала ее как полную унылой чепухи фальшивку — сентиментальную, пустую и грубоватую. После того дня я уже не могла исполнять ее без тошнотворного чувства унижения.

— Конечно, конечно! — произнес трагик, но на него все зашикали, и он умолк. «Поющая субретка» с упреком взглянула на насмешника и продолжала:

— Вскоре псих-официант подошел ко мне ближе и прошептал: «Не останавливайся! Если хоть на секунду замолчишь, тебе конец. Вот идет Фриц, я слышу его шаги».

«Должно быть, у него прекрасный слух, — подумала я. — Но безумцы все такие…»

«Когда он откроет дверь, скажи, что ты разучиваешь песни и тебя нельзя беспокоить. Помни, я за тобой слежу! Стоит тебе запнуться, и вы с ним обречены! Я на все способен! Эта музыка — только для меня, и я об этом позабочусь!»

Псих ушел в спальню, оставив дверь слегка приоткрытой. От наружной двери его нельзя было увидеть, но он меня видел прекрасно, и я его тоже. Его револьвер целился мне в голову, а на злобном лице застыло мстительное, угрожающее выражение. Я понимала, что этот человек убьет меня, если я не буду делать то, что он хочет, поэтому, когда Фриц открыл дверь, крикнула как можно любезнее — есть какая-то польза в театральном образовании: «Я репетирую, Фриц, и не хочу, чтобы мне мешали. Мне ничего не понадобится, пока не вернется мадам».

«Гут!» — любезно отозвался Фриц и сразу же удалился.

Затем мой безумный друг вышел из спальни и сказал, скаля зубы в мрачной ухмылке: «Что ж, ты продемонстрировала смелость и мудрость, «поющая субретка»; теперь пой!»

Итак, я все пела и пела; спела все песни, которые могла вспомнить, пока совсем не выбилась из сил: мне с большим трудом удавалось сидеть прямо, а голова моя кружилась. Маньяк же все больше впадал в безумие. Так как я пела все тише, он целился в меня из пистолета и заставлял продолжать под страхом смерти. У него начало дергаться лицо, глаза бешено вращались, а губы конвульсивно дергались, когда он кричал яростным шепотом: «Продолжай! Пой! Пой! Быстрее! Быстрее! Быстрее!»

Да, он заставлял меня петь все быстрее и быстрее, отбивая ритм своим револьвером, пока я не начала задыхаться. До определенного момента меня поддерживал только смертельный ужас, но вот наступил миг, когда не помогал даже он. Последнее, что я видела, когда падала без чувств, было хмурое лицо официанта и подпрыгивающее дуло револьвера, а в ушах моих слышался крик: «Быстрее! Быстрее!»

Следующее, что я помню, — голос Хильды, который доносился словно издалека. Я узнала этот голос раньше, чем услышала слова, но в голове у меня постепенно прояснилось, и наконец я поняла, что руки подруги приподняли мою голову. Затем я ясно различила ее слова: «О, не беспокойтесь! Какое это имеет значение? Мне гораздо важнее видеть мою дорогую подругу, чем все драгоценности христианского мира!»

Потом прозвучал ворчливый, громкий голос: «Но послушайте, мэм. Сейчас время решает все! Мы не сможем начать, пока не получим какую-нибудь подсказку. Просто расскажите нам то, что знаете, а мы сделаем остальное».

Хильда нетерпеливо ответила: «Я правда ничего не знаю, кроме того, о чем уже вам рассказала. Я вернулась из Оперы и нашла ее здесь в глубоком обмороке. Возможно, когда бедняжка придет в себя, она сможет что-нибудь нам рассказать».

И снова раздался громкий голос: «А вы, Фриц Дармштеттер? Вам больше нечего сказать, кроме следующего: «Я приходил несколько раз за вечер и слушал, как она пела одну и ту же песню, снова и снова, что-то насчет Джорджа и Папочки. Когда, наконец, я открыл дверь, она велела мне уйти, так как она репетирует и не хочет, чтобы ей мешали. Ей ничего не понадобится, пока не вернется мадам»?»

«Та, это так!»

В этот момент я очнулась, открыла глаза, и когда увидела рядом с собой мою дорогую Хильду, то прижалась к ней, умоляя защитить меня. Она мне это пообещала. Тогда, несколько ободренная, я огляделась и увидела, что вокруг собралась настоящая толпа. Слева стоял ряд рослых полицейских во главе с совсем уже гигантским инспектором, справа — множество служащих отеля, мужчин и женщин, включая горничных Хильды, заламывающих руки. Один полицейский держал в руках шкатулку из свиной кожи с оторванной крышкой, где хранились драгоценности моей подруги.