И вот тут все в вагоне покатились со смеху, выпуская наружу сдерживаемые чувства. Рассказчик огляделся вокруг с самодовольной улыбкой на лице и заметил:

— Ну, если она и впрямь была не смешной, какого дьявола вы все хохочете?

— По-моему, вы следующая, моя дорогая, — обратился ведущий к «поющей субретке».

— Ох, я бы хотела, чтобы кто-то продолжил вместо меня, — запротестовала та с милым смущением или отлично изображая его. — Я так стесняюсь!

— Это состояние предшествует успеху субретки! — перебил ее трагик. Девушка улыбнулась ему с беспомощной жеманностью и спросила:

— А нельзя ли дать шанс моей дублерше?

— Только не мне! — быстро отозвалась та. — Я не против подменить тебя в роли, если произойдет несчастный случай. Но когда тебе было нужно, ты прекрасно играла свои роли сама, и теперь, если нетвердо знаешь роль, сама же и провалишься!

— Совершенно справедливо! — сказал суфлер, который, как правило, недолюбливал дублерш. Администратор кивнул в знак одобрения, поэтому «поющая субретка», оглядев труппу умоляющим взглядом, принялась рассказывать.

Фальшивый официант

— Начиная свою картеру, я честолюбиво желала сиять на сцене в качестве лирической героини — нет, сэр, не на Шафтсбери-авеню^[201]! — Это было ответом на то, что трагик снова вынул трубку изо рта, готовясь к новому едко-саркастичному замечанию. — Я собиралась выступать в Гранд-Опера, не меньше. В то время я была не слишком высокого мнения о комедии, считая ее вульгарной! — Тут трагик что-то одобрительно проворчал. Не оборачиваясь, рассказчица продолжала: — Да-да, столь же вульгарной, сколь и смехотворной! Нечего смеяться, мальчики и девочки, это было, когда я была молода — очень молода, теперь-то я другого мнения и о том, и о другом.

Итак, в Парижской консерватории мне сказали, что я могла бы иметь успех, если бы что-нибудь произошло с моим горлом — например, мой голос стал бы неправдоподобно высоким. Увы, ничего подобного не случилось, и мне пришлось искать другой путь к успеху. В то время я не знала, что во мне скрыты такие таланты в жанре комедии, которые с тех пор вознесли меня на нынешние высоты карьеры. Однако все это не имеет значения, я лишь хочу объяснить, как я стала близкой подругой великой певицы Хильды, моей сокурсницы. Она взлетела, если хотите, подобно ракете, и планка никогда не опускалась, пока не упала в ее могилу! В дни своего успеха Хильда никогда не забывала обо мне и, когда узнавала, что я нахожусь в том же городе, что и она, или недалеко от него, всегда приглашала меня приехать и пожить с ней. Иногда это было для меня приятным разнообразием, потому что я переживала то взлеты, то падения. Она была добрым созданием и умела принимать те почести, которые так и сыпались на нее, с истинным величием. Впрочем, время от времени они, должно быть, тяготили Хильду, потому что, когда я к ней приезжала, она любила делать вид, будто я — выдающаяся звезда, и сажала меня напротив себя за обедом или за ужином после спектакля, когда мы оставались вдвоем, и увешивала меня великолепными драгоценностями, подаренными ей королями и королевами. Сначала мне это нравилось, но через несколько лет, когда тщета этого мира обожгла меня, я начала чувствовать в глубине души горькую насмешку. Конечно, я ни за что на свете не дала бы подруге понять свои чувства, потому что это глубоко ранило бы ее; так что ничего не менялось, и старая детская игра продолжалась до самого конца.

Именно когда я была вместе с Хильдой в Чикаго, со мной и произошло странное приключение. Может, кто-то из вас о нем слышал?

С этими словами рассказчица обвела присутствующих вопросительным взглядом. Недолгое молчание прервал голос трагика:

— Они о нем забыли, моя дорогая, — те, кто еще держится на ногах!

— Кости, когда наносите ответный удар, пусть даже женщине, не следует бить ниже пояса! — произнес один из молодых людей, тот, что учился в Оксфорде. Трагик злобно взглянул на него: возмутительное самомнение юноши, который казался сердитым, и, по-видимому, говорил серьезно, было беспрецедентным. Подумать только, молодой человек делает выговор трагику! Тем не менее Кости чувствовал, что не прав, и молча ждал продолжения. «Поющая субретка» дерзко оглядела слушателей, но губы ее слегка дрожали, а непролитые слезы туманили глаза — удар был чувствительным. Вздохнув, она продолжала:

— Нельзя отрицать, это случилось давно, но я помню все так ясно, будто это было вчера! Я осталась одна в номере-люкс у Хильды. Он находился в «Аннексе», там все апартаменты выходят в коридор и запираются на обычный американский замок. Хильда пела в «Фиделио»^[202] и забрала служанок с собой. Я осталась дома, потому что мне «было не по себе», как выражаются американцы, и я не принимала участия в «Роковом наследстве» — спектакле, который наша труппа давала в тот вечер в «Маквикерсе». Я лежала в удобном кресле и дремала, когда услышала, как в замке повернулся ключ. Я не оглянулась, так как каждый номер обслуживал отдельный официант, и подумала, что он пришел, чтобы узнать, не хочу ли я выпить кофе, как делал обычно примерно в это же время, когда мы бывали дома. Однако официант не заговорил со мной, как делал всегда, поэтому я сонно позвала: «Фриц!»

Ответа не было.

«Думаю, Фриц, — сказала я, — сегодня я бы выпила вместо кофе чашечку чаю».

Он по-прежнему не отвечал, поэтому я оглянулась и увидела, что это действительно официант, но мне он не знаком.

«О, — сказала я, — я думала, это Фриц. Где он?»

«Он ушел, мадам! — с безукоризненной вежливостью ответил мужчина. — Сегодня вечером у него выходной, но я его заменяю».

«Тогда, — сказала я, — будьте любезны принести мне чаю, и поскорее. У меня болит голова, и чай мне может помочь».

Сказав это, я снова откинулась в своем кресле.

Прошло несколько секунд, однако я не слышала, чтобы официант выходил, поэтому оглянулась и сказала: «Прошу вас, поторопитесь», — его медлительность меня раздражала. Он вновь не пошевелился, а все стоял там и в упор смотрел на меня. Я немного испугалась, потому что мне показалось, что у этого мужчины дикий взгляд, как у человека, загнанного в угол или отчаявшегося. В комнате Хильды послышался шорох — это делали свою работу горничные. Я быстро встала и пошла к двери, намереваясь выйти к ним и попросить прислать кого-нибудь вместо этого нового официанта, который к тому моменту начал казаться мне безумным. Однако едва я взялась за ручку двери, как тонкий, пронзительный, тихий голос за моей спиной яростно произнес: «Стойте!»

Я обернулась и посмотрела прямо в дуло револьвера, направленного мне в голову. На секунду меня буквально парализовало, и я не могла закричать, а затем поняла, что единственный способ справиться с сумасшедшим — это оставаться спокойной и хладнокровной. Позвольте мне вам сказать, тем не менее, что быть спокойной и хладнокровной при определенных обстоятельствах совсем нелегко. Тогда я бы отдала свое годовое жалованье, чтобы иметь возможность быть взволнованной и возбужденной.

Голос раздался снова: «Садитесь туда!»

Официант указал рукой на табурет возле пианино. Я подчинилась, и тогда он сказал: «Я вас знаю: вы — актриса, «поющая субретка»! Пойте!»

В столь неприятный момент было некоторым утешением узнать, что мои профессиональные способности получили признание, пусть даже у психа. Когда я посмотрела на него, желая узнать, что я должна петь, то увидела, что глаза мужчины зверски вращаются. Я решила, что лучше не задавать вопросов, поэтому сразу же запела замечательную песенку «Поцелуй Джорджа не похож на поцелуй папочки», которую я прославила в комедии-фарсе «С Запада». По-видимому, сначала песня ему не понравилась. Некоторые из вас ее, возможно, слышали — конечно, в ранней молодости. — Тут рассказчица с упреком взглянула на трагика. — Сначала в ней звучит удивление, а потом голос поднимается все выше с каждым куплетом. Это песня, которая требует актерской игры, и в те дни я заканчивала припев на высокой ноте, как бы выражающей внезапное удивление, будто тебя вдруг ущипнули. «Интер-оушн» назвал это «воплем мисс Пескод». Парни на галерке обычно подхватывали песню, и последние куплеты зрители всегда подпевали хором.