Наблюдал, как маленький мальчик тыкал пальцем в сторону креста на церкви и кричал матери, что на нем ангел сидит. Васька мысленно поправлял, что не ангел, а алконост. Но разве ж люди кроме людских наречий (и то не всех) понимают чужие? Да и понимай они, что толку? Мальчишке на вид года четыре, странно, что до сих пор навий видит. Хотя, быть может, просто семя юродства в нем корни пустило.

Алконост же смотрел по сторонам тоскливо, пока не расправил крылья и не вознесся в Ирий.

По пути до хаты Васька задумался, что же там, после девятой жизни, ждет кошачье племя? Царство Котобожие или ничто?

За этими думами чуть не забыл про виноград. Остановился близ него, прислушался. Тишина. Хотел было мяукнуть, мол, время тебе до утра в другое место переползти, но тут открылась дверь хаты, и Васька отложил змеиный вопрос на завтра да юркнул под ногами выходящего Ивана.

В хате что-то поменялось.

Как всегда, пахло кашей, огонек подрагивал на лучине, сдерживая темноту. Маруся кормила грудью младеню. Но чего-то тут недоставало. Будто поменяли что-то, и не понять сразу что.

Позвал домового, тот не ответил. Спит небось, как всегда в это время.

Пришлось обойти все углы, принюхаться, прислушаться. Ответа не сыскалось.

От дурного предчувствия приподнялась шерсть, хвост и вовсе распушился черной елкой. Нужно будить покровителя дома, а то проспит неладное.

Убедившись, что ребенок причмокивает материнскую грудь и ничто ему не угрожает, пошел за печь, едва сдерживая сердитое шипение. За печью близ вороха каких-то лоскутов лежал домовой. Васька зашатался, точно подкошенный.

Выше шеи домового ничего не было. Точнее, было, но не голова с бороденкой и вечной улыбкой на лице, а месиво. Будто телега гарбуз переехала.

Васька кое-как подошел к покойнику, сморгнул влагу с глаз. Беззвучно мяукнул. Лег и уткнулся в мертвого друга. Тот больше не пах стариковской кислинкой. От него несло горечью. А в следующий миг тело домового пошло трещинами и рассыпалось в прах.

Васька понял, что убили того совсем недавно. Зашипев, он вышел из-за печки, готовый встретить ворога мордой к морде или к лицу.

Скрипнула дверь, впуская Ивана.

– Васька! – крикнул тот, увидев неподобающее поведение кота, тем паче когда в хате столь уязвимый младеня. – А ну вон отсюда!

Васька не успел сообразить, что произошло, – тяжелая нога влетела в бочину. Закричала Маруся, расплакался Никитка.

– Зараза, ты на кого шипеть вздумал?

Еще пинок. Васька хотел было ударить в ответ, но вовремя опомнился. Хозяин этим временем схватил его за шкирку, поднял, чуть не стукнув о ведро с надоем, и вышвырнул на улицу.

Васька приземлился на лапы. Бросился обратно, но дверь закрылась перед самой мордой, еще бы секунда – и эта жизнь обратилась бы в сон. Остановился. Жалобно мяукнул: бочина полнилась тупой болью. Стало тяжело дышать. Чуть успокоившись, спустился со ступенек и принюхался. Чесноком больше не пахло. Начал рыть. Прорыл дальше, чем нужно, но так и не нашел спрятанную головку. Кто? Хозяин по глупости? Не важно!

Кто же проник в дом и почему не сработали другие обереги? Словно охотничий пес, начал нюхать землю, метаться, ища подсказки. Юлил близ крыльца, но, кроме знакомых запахов, ничего больше не нашел. Мышь, Дружок, хозяева… а это что? Отчетливо уловил он запах змия.

Вздыбилась шерсть. Вылезли когти, оскалились зубы.

Бесстрашной поступью двинулся он к винограду, не собираясь щадить даже ужат, если бы таковые там оказались.

Смрад смерти вполз в нос раньше, чем глаза увидели поруганного змия. Складывалось ощущение, что тот выблевал себя наполовину. Но пусть кошачий ум и слабее людского, хотя далеко не всегда, Васька понял, что на самом деле кто-то вывернул ужа наизнанку. Не полностью. Лишь до середины явив миру розовое нутро. Васька обнюхал убиенного. От того несло уже знакомой горечью.

Бросился к хате, прыгнул к окну и… зашипел, оскалившись.

Из ведра с надоем тянулись вверх серые руки. Три. Две толстые и тонкая. Толстые тонкую схватили да утащили обратно в молоко, затем снова выпрямились. Начали вокруг щупать воздух, пока не нашли край ведра. Вцепились в него и потянули наружу навь мерзкую.

Сперва голова показалась. Без глаз, без ушей. Следом сразу пузо, как у попа. А за ним – ноги в полфута, да такие тоненькие, что прутики. И когда навь вышла из ведра (как только ноги эти голову с пузом выдерживали!), на кривой ее морде раззявился рот безъязыкий, пустой.

Не ведая об опасности, Иван так не вовремя проходил мимо. Навь тут же прыгнула ему на плечи, опоясала ногами шею, точно удавкой диковинной, в три петли и прильнула ртом к уху.

Васька сразу понял, что это злыдень. Рассказывал домовой про этих духов.

Этим временем из ведра еще один вылез. Меньше первого раза в два и безногий. Он сразу пополз к Марусе – видать, по запаху чуял, где она. Вцепился в ногу, открыл рот и выпустил тонкие нити, которые побежали по телу вверх: какая под исподнее забралась, какие – в рот и уши с носом, даже в глаза пара вонзилась безболезненно.

Васька застучал лапой в стекло. Да разве ж люди поймут, чего он хочет?

Иван подлетел к окну, зыркнул глазами, так непривычно злыми, да как закричал, как ударил, что аж трещина перед котьей мордой расползлась. Васька спрыгнул на землю. За стеной началась ругань на фоне детского плача, и стало темно.

Под вздыбленной шерстью гудели злость и ярость, не давая собраться с мыслями.

Как с ними бороться? Плотские когти не всегда дух вспороть могут. С досады Васька ударил по молодому лопушку так, что тот разлетелся зелеными кусками. Легче не стало.

Тем временем в хате запалили новую лучину. Васька подпрыгнул. Вцепился передними лапами за бревно под окном и подтянулся тихонько – не дай Котобог хозяин увидит. Нутро хаты он начал видеть с потолка, а больше и не надо было.

На потолке лежала тень, будто кто-то ее там аккуратно размазал. Стоило Ваське посмотреть на нее, как начала она стягиваться с краев в середину, густея и поднимаясь черным тестом, пока не подобралась и не спрыгнула вниз.

Васька, забыв о хозяине, взобрался на бревно. Тень уже успела обернуться горбатой старухой и направиться к колыбельке. Память голосом домового зашептала о криксах-вараксах и ночницах.

Иван бранил жену за невкусную кашу. Хотя на деле-то его устами ругался толстый злыдень. Маруся же смотрела на мужа проколотыми глазами и дивилась, как могла за такое ничтожество замуж выйти. А прицепившийся к ее ноге худой злыдень жирел на глазах, аки клещ.

Крикса же склонилась над младеней, облизнула его личико холодным языком, распеленала, сунула половину ножки в рот и зачмокала. Лишь за долю секунды до этого увидел Васька ее лицо и остолбенел. Видел он его и раньше. Во снах. А когда крикса эта еще человеком была, жил с ней под одной крышей на другом конце села.

Васька бежал что было мочи, верещал, выкрикивая имя Хвостика. Тот много знает, умеет человеческие палочки с кружками читать, да и со своим домовым в ладных отношениях. Подскажет, что делать, как спасти хозяев.

Со стороны Сейма доносились песни – то мавки завлекали парубков для утех. Как всегда, дураки найдутся, а потом будут разбухшие по реке плавать.

Хвостик сидел на пороге своей хаты. Запыхавшийся Васька скоро промяукал ему о случившейся напасти. Хвостик попросил его успокоиться и начал все раскладывать по полочкам.

В хате зара́з оказались три нави. Причем злыдни попали туда совершенно не свойственным им путем. Прицепиться к прохожему у дороги – да. Но спрятаться в ведре с молоком? Они ж слепые. Чертовщина какая-то. Чеснок выкопать тоже без тела невозможно. Значит, кто-то из живых им помог. Но кто? У кого клык на хозяев? Может, с соседом чего не поделили?

Сосед. Ваську точно молнией прошило. Неужто Дружок аж настолько черную обиду затаил, что снюхался с навьями?

Хвостик недовольно шикнул. Для Дружка не с лапы такая месть. Проще было бы подстеречь Ваську да хребтину переломить или лапу перекусить, пока тот спит на солнышке в пыли. Тут людской ум беду задумал.