Где-то хрустнула ветка.

Рута вскинулась и вонзила пальцы в хлеб. Вырвав большой кусок, быстро сунула в рот. Горечь на языке сменилась сладостью – потекла со слюной в глотку, оттуда в желудок. Ну, матушка, ну, расстаралась для Шубок! Рута в жизни не ела хлеба вкуснее. Отщипнула еще, забила за щеку. Тесто пышное, легкое, аж тает. А грибочки – точно сахарные. Не съесть ли всё? Рута опустила взгляд на хлеб, лежащий на коленях, и вздрогнула. В тесте что-то шевелилось. Жук, что ли, внутрь заполз? Или мышонок? Рута наклонилась пониже, присмотрелась – благо луна давала достаточно света. Вскрикнула.

Грибные прожилки – вот что копошилось внутри жита. Как черные черви, они ползли вверх, пока не образовали клубок. Тут корочка с хрустом треснула, и крупный червяк, сплетенный из множества мелких, высунулся наружу. Завертелся, коснулся Рутиных пальцев – склизкий, холодный. Она вскрикнула и, сбросив хлеб с коленей, поползла в сторону.

– Тьфу, яфык прикуфил, – раздалось с земли.

Хлеб вздрогнул, перевернулся, и на Руту уставились два темных провала. Под ними зияла кривая трещина-улыбка с торчащим из нее кончиком червя-языка. Черный, заостренный, он суетливо зализывал рваные углы рта. На Руту накатила тошнота, а вместе с ней дрожь.

– Ты кто? – Рута, преодолевая слабость, потянулась к голенищу. – Диавол?

– Думаешь, диявола можно испечь? Не льсти людям, вы такое не умеете. Я просто хлебец.

– Тогда почему ты говоришь? – Пальцы нырнули в кармашек.

– Не знаю. – Хлебец, припадая на отъеденный бок, подкатился ближе. – Потому, может, что ты скоро сдохнешь. А помирать в одиночестве – так себе затея.

Рута выхватила ножик – им она обычно срезала грибы и кору – и выставила перед собой. Хлебец усмехнулся так широко, что рот его треснул еще больше.

– С чего это ты решил, что я сдохну? – Лезвие тряслось в руке. – Из-за Серой Шубки?

– Скорей оттого, что твоя мать нашпиговала мое тесто подморенышами. Слыхала про такие?

Нож чуть не вывернулся у Руты из пальцев. Вспомнился альбом, куда они с Хеликой заносили все, что росло в округе. Подмореныши походили на сморушки, только ножки у них были тонкие и нежно-розоватые, точно девчачьи пальчики. Было отличие и посерьезней: сморушками хоть заешься, а подморенышей – стороной обойди, целее будешь. Раза три-четыре в годину непременно кто-нибудь травился. Некоторые нарочно, другие по глупости.

А матушка-то вчера, стоило войти в кухню, вздрогнула всем телом, загородила стол и резко чиркнула ножом по доске – мигом смела в тесто грибные ножки.

Неужто правда?

Нет, нет, это диавол морочит голову! Он вселился в хлеб – как однажды в козу бабушки Фелонии. Скотинка, правда, разговаривать не научилась, но молоко давала с кровавыми сгустками и кричала так, словно живьем в огне корчилась. Пришлось прирезать, но братия все равно прознала. Пришли Серые Шубки, обвинили косую дочку Фелонии в колдовстве и неблагочестии, да и увели в лес. А у самих носы ввалившиеся и кожа в струпьях, благочестия хоть отбавляй. Это Руте Хелика рассказала, той – ее матушка, а матушке – сама бабушка Фелония. С тех пор-то она и жила одна-одинешенька. Изредка женщины, кто постарше, пострашнее и побесстрашнее, ходили через лес и навещали старуху. Когда матушка сказала Руте, что настал ее черед проведать бабушку Фелонию и отнести ей отвар от ломоты костей, Рутино сердце недобро сжалось. А уж когда матушка замешала тесто для хлеба, тут и вовсе захотелось взвыть не хуже одержимой козы.

Хлеб был верным знаком: грядет свадьба с Серой Шубкой.

Псовая свадьба, если явятся несколько братьев. Последнее время только так и случалось – не один приходил, не двое, а целая стая.

– Зря ты взялась жрать меня в одиночку. – Хлебец укоризненно уставился на Руту. – Так бы прибрала с собой Шубок. Они до жратвы охочие и обряды свои блюдут строго: вначале преломить хлеб и только потом девку.

– Когда матушка сговорилась с ними? – Рута задрала голову, чтобы слезы не потекли из глаз.

Деревья кружились вокруг: приближались, кланялись, отступали. Будто на празднестве. На свадьбе. Только не той, что с Серыми Шубками. На какой-то другой. Славной, счастливой.

– Мне-то откуда знать? – фыркнул Хлебец. – А как это обычно бывает. Со всеми. Вот так и с тобой. Пришли братья, пока тебя дома не было, и велели отдать то, что причитается. Ну а матушка твоя по-своему рассудила.

Рута прикусила руку, чтобы не расхохотаться или не разреветься, и в голове прозвучало: «Не отдам, не отдам». Получается, матушка не обманула. Не отдала Серым Шубкам – сразу Господу вверила.

Если он есть, конечно. А то ведь сказки все это, скорее всего. Что Бог, что диавол. И коза у бабушки Фелонии просто-напросто заболела какой-то звериной хворью. «И я заболела», – подумала Рута, чувствуя, как крутит желудок.

– Как мне прожить подольше? – прохрипела она. – У меня дело есть, помирать пока нельзя.

– Ты сейчас с кем беседуешь? – уточнил Хлебец; голос был какой-то хитрый.

– С тобой.

– А разве такое не только в сказках бывает? – Пыхтя, он полез обратно в корзину и выронил гребешок. – Подумай хорошенько. Хорошенько, но быстренько.

Гадать о сказанном долго не пришлось. Рута кивнула, мысленно подивившись мудрости говорящего хлеба. Сказки. Точно! Спрятав нож, она подняла гребень. Провела по волосам. Раз, другой. Ничего не произошло. Чувствуя, как подступает отчаяние, Рута с силой заскребла гребнем по голове – до боли, до выдранных волос. Ни движения, ни звука.

Хелика говорила: ольховые гребешки – кусочки короны Лесного царя. Берешь такой, в чащу уходишь, начинаешь расчесываться – тут-то Он и является: поглядеть, кто осмелился осколком короны по своим нецарственным патлам скрести. А дальше уж как получится. Понравишься Царю – желанье твое исполнит, а взамен душу заберет. Не понравишься – душу заберет, а взамен ничего не оставит.

Те, кто не знали старых сказок, верили, что ольховые гребешки приносят удачу и всюду таскали их с собой. Те, кто знали, лишний раз к ольхе не прикасались.

Прокатился по лесу визг беличьей драки – и стих. Пошатываясь, Рута поднялась с земли. Осмотрелась, прислушалась. Среди танцующих деревьев вспыхивали и гасли разноцветные змейки. Сверху, серебряный и звонкий, лился лунный хохот. Яд, прежде чем убить, делал все небывало красивым. Рута тяжело поглядела на гребень. Отшвырнула в кусты и побрела куда глаза глядят.

– Сказки все это. – Она усмехнулась. – Для маленьких девочек.

– Может, и сказки, – прошелестело рядом. – Да в них намеки.

Внутри у Руты вскипела дикая, обжигающе-ледяная смесь из ужаса, горя и надежды. Слева шуршали шаги – легкие, но вполне различимые. А может, ветер гоняет листву? Или белка ищет зарытый в земле орех? Рута боялась повернуть голову. Хелика не могла быть тут. Не могла идти по лесу. Вот уж год, как она умерла.

Хлебец заворочался в корзине и, откинув край полотенца, выглянул наружу. Скосил влево ямные глаза и выругался, да настолько скверно, что и неясно, откуда хлебу знать такие слова.

– Мать честная, – прошептал он. – Ты ее видала?

Рута глубоко вдохнула и повернулась.

Хелика шла рядом. Она слепо ощупывала воздух вытянутыми руками, но при этом ловко переступала вспученные корни и кочки – будто подглядывала сквозь тряпицу во время игры в жмурки. У босых, грязных ног суетилась белка. Все выискивала что-то в листве, прыгала с места на место, а потом подняла мордочку – и Рута увидела в пасти глазное яблоко.

Сейчас Хелика была не такой, какой Рута хотела запомнить ее.

Она была такой, какой ее нашли в лесу после свадьбы с Серыми Шубками.

Порой девушки возвращались печальными, притихшими, без кровинки в лице, но на своих ногах – и часто спустя положенный срок приносили приплод. Порой они приползали едва живые, все в крови, женская община выхаживала их – иной раз и тут не обходилось без деторождения. А порой девушки не возвращались вовсе.

Хелика не вернулась. Рута спозаранку отправилась на поиски, хотя по закону полагалось ждать до полудня, и обнаружила подругу на любимой опушке с кровохлебками. Одежда изорвана, вместо холмиков грудей две раны с подстывшей кашицей крови, и нет больше небесно-синих глаз – лишь темные рытвины. Рута завопила и осела в траву.