— Почему же не может? — тихий вопрос, почти шепот, но от него повеяло леденящим холодом.

— Потому что она просто массажистка! А я…

— И кто же ты? — на этот раз отец усмехнулся, однако одними губами, глаза же остались непроницаемыми. — Сноб? Это называется именно так, сын, но мне кажется, ты подзабыл данное понятие. Остановись, пока не наделал глупостей.

— Самой большой глупостью было бы связать свою жизнь с…

— С женщиной, которая тебя любит? Хотя теперь я совершенно не понимаю, за что. Ты ее не достоин.

Антон хмыкнул в ответ.

— Папа, какие высокопарные слова! Это жизнь, а не красивая, но глупая сказка! Ты в самом деле хочешь, чтобы я женился на массажистке?

Лишь произнеся это вслух, прочувствовал, насколько дикой и бессмысленной выглядит подобная идея. Им с Женькой было хорошо вдвоем, но брак? Только теперь осознал, отчего язык всегда запинался, когда приходилось знакомить девушку со своими друзьями или знакомыми: становилось неловко. Он не стыдился ее, но между ними действительно лежала пропасть.

— Твоя мать работала секретаршей, когда мы поженились. И я ни разу не испытал из-за этого ни малейшего дискомфорта.

— Мама — совсем другое дело!

Отец опять усмехнулся.

— Вот как? И в чем же разница? Только в том, что она — твоя мать? Ты никогда бы не появился на свет, если бы я мыслил столь приземленно.

— Это другое! — упрямо повторил Антон. — Да и кроме того, с Женькой у нас не может быть ребенка, — в ответ на недоуменный взгляд пояснил: — Я уже взрослый мальчик, который хорошо представляет, что такое контрацепция. Так что ни о каких детях нет смысла вести речь.

— Взрослый мальчик излишне самоуверен, и ни к чему доброму это не приведет.

Хмыкнул, возражая:

— Любую проблему можно решить, папа. С нежелательной беременностью в том числе.

— С каких пор дети стали проблемой? Это счастье, итог таинства, происходящего между двумя близкими людьми…

— Перестань! — ну почему именно сегодня отец настолько назойлив? Почему не хочет замечать очевидных вещей и не ушел до сих пор? — Я не собираюсь жениться. И детей не хочу… от нее.

Антон вдруг вспомнил, как в детстве тайком от взрослых забрался в мамину комнату. Подставил стул к самой дальней полке шкафа, где хранились разноцветные пузырьки со странными порошками и жидкостями, яркие и красивые, которые родители называли лекарствами и отчего-то прятали от него подальше. А он ведь уже совсем большой, раз смог достать так высоко. Значит, вполне имеет право изучить все эти заманчивые баночки!

Было очень горько. И больно, словно кто-то укусил за горло, внутри, вцепился острыми когтями и не хотел отпускать. И не получалось ни кричать, ни даже шептать — только трястись в судорожных рыданиях, глядя на розовато-белую пену, вырывающуюся из онемевших губ. Ему тогда повезло, но этот щиплющий привкус отпечатался в сознании гадливым страхом ошибки, едва не стоящей ему жизни. И сейчас, отвернувшись, чтобы не видеть потемневшее суровое лицо, Антон вдруг ощутил на языке тот же самый вкус, и ту же боль, клешнями стянувшую горло. Отец больше не возражал, лишь проговорил едва различимо:

— Поверь, сынок, терять любовь очень тяжело, и я боюсь, как бы тебе не пришлось прочувствовать такое на своей шкуре…

Глава 11

Она смотрела сквозь тонкую полосу тюля на уснувший город. Полупрозрачная, едва заметная ткань не спасала ни от ночной темноты, ни от скользящего из приоткрытого окна холода. Слабая, эфемерная защита, жалкая тень желанного тепла. Боль в руке почти стихла, а в душе, напротив, закипала сильнее с каждым мгновеньем, давила на плечи, не позволяя уснуть, терзала воспоминаниями. Будто ожили все прошлые обиды, перемешавшись со сладким привкусом неутоленных желаний, сплелись в причудливый комок ощущений, лишая привычного покоя.

Почему это все случилось опять? Она научилась жить, не задыхаясь от боли. Не терзалась бессонницей, а неизбежная память, каждый день улыбающаяся глазами сына, несла не муку, а оттенки светлой грусти, касаясь полузабытым ощущением тепла, которое так никто и не смог заменить. Кто же мог знать, что едва заметный, витиеватый шрам в глубине сердца так неожиданно разойдется, обнажая кровоточащую рану…

— Чего не спишь? — сзади незаметно подошла оставшаяся ночевать подруга. — Рука болит?

Губы расползлись в кривоватой усмешке.

— Ага, болит… Только не рука…

Та вздохнула.

— Не вовремя он появился, да?

— Разве это может быть вовремя? Когда-нибудь? Мне ведь казалось, что я забыла обо всем…

— А на самом деле любишь до сих пор… — в Светкиных словах не звучало вопроса, она словно утверждала то, что Женя отчаянно гнала от себя уже третий день.

— Ты готова его простить?

В домах напротив почти все окна были темны, и лишь отдельные огоньки говорили о лишенных сна обитателях. Немного, но все-таки она не одна в этом мире… такая. Нет ничего нового, сотни, тысячи раз другие люди пережили то же самое. И у нее получится.

— Он об этом не просил.

— А если попросит?

Женя опустила голову на плечо подруги, усаживаясь рядом с ней на крохотный кухонный диванчик.

— Свет, не будет такого… Ну как можно попросить прощение за то, что постеснялся меня перед другими? Счел недостаточно хорошей для себя? Он же это не в лицо бросил — сказал, уверенный, что я ничего не узнаю. Значит, на самом деле так считал. Да и понятно же все: он за целый год ни разу не упомянул о своих чувствах… Показательно, не находишь? Причем здесь прощение?

— Но ты любишь… И получается, что все это время ждала.

Покачала головой в ответ.

— Не ждала… А любовь… Не знаю, Свет. Не испытывала такого больше ни к кому, никогда… Но может быть, это просто похоть? Хочу красивое тело, к которому невозможно остаться равнодушным?

Та невесело рассмеялась.

— Ты сама-то веришь в эту чушь?

— Не верю… — Женя неожиданно для самой себя всхлипнула. — Знаешь, как будто ожила сегодня, когда прижалась к плечу. Глотнула его силы — и дышать стало легче. Я ведь помню… Все-все. Как дрожат ресницы во сне, как он хмурится по утрам. Какой крепости кофе любит. И как нужно его коснуться, чтобы свести с ума…

— А как же Миша? Ты же не можешь вообще ничего к нему не испытывать?

Светлане никак не удавалось понять, что связывает ее подругу с этим мужчиной. Столько времени вместе и словно застряли где-то на одной ступени, ни шагу в сторону, ни вперед, ни назад.

— Жень, он ведь хорошо к тебе относится…

— И я — хорошо, — слезы сорвались по щекам колючими обжигающими дорожками. — Только Миша… он как кусок хлеба, когда ты не слишком голоден. Свежий, вкусный, но если его не будет, ничего не изменится. А Антон — пир… для умирающего в пустыне. Нектар, которого всегда мало. Так и хочется вылизать каждую каплю…

Света нахмурилась.

— Это ты-то умирающая? Женька, не дури. Я понимаю, что он ходячий секс, но без этого никто еще не погибал.

— Да не в сексе дело! Рядом с ним все другого цвета… Яркое. Настоящее. Он же по максимуму живет, отдается целиком. Мне это нравится, — поймала скептический взгляд подруги и подтвердила: — Правда, нравится. Я сама бы так хотела: погружаться во все с головой, а не по поверхности скользить, когда вроде делаешь что-то, а мысли и сердце другим заняты.

— Тогда что тебя останавливает? Насколько я поняла, Антон очень даже расположен повторить ваше с ним общение.

Женя вздохнула.

— А кто потом от меня осколки соберет? — Повернулась в упор к подруге, не стесняясь заливающих лицо слез. — Не смогу я больше, как тогда было. Он мне весь нужен. Целиком. И не на ночь, не на год — навсегда. Чтобы целиком моим был и сам этого хотел. Нуждался во мне так же, как я. Чтобы мир для него был серым, если мы не вместе. Но он не умеет так, а на меньшее я не соглашусь.