Бедняжка рассказывала нам все это в такой агонии страха и отчаяния, что у меня сердце разрывалось от жалости, но тянуть дольше было нельзя. Я сам был в панике, воображение рисовало самые кошмарные картины. Было совершенно очевидно, что Мердок окончательно утратил здравый смысл, а моральных границ у него и прежде не было, так что теперь он либо намеревался убить Нору, либо совершить нечто ужасное. Я старался не думать об этом. Мердок явно надеялся не только удовлетворить свою жажду мести, но и получить рычаг воздействия на нас во имя своего безумного поиска сокровищ.

Однако времени для дальнейших размышлений не было — требовались действия, быстрые и решительные. Мы не имели понятия, где находится Джойс и откуда начинать его розыски. Нора была одна где-то на горе или — что еще хуже — в обществе Мердока, способного навредить ей в любой момент. Причем, где теперь Мердок, мы тоже не знали, по крайней мере, не у себя дома.

Не теряя ни минуты, мы снова вышли в бурную ночь. Однако мы не взяли с собой фонарь, рассудив, что его свет больше помешает, чем поможет: его не хватало, чтобы разглядеть местность на значительное расстояние, а вскоре можно было рассчитывать на первый сероватый проблеск рассвета. Мы спустились по западному склону до границы болота, так как решили выбрать его за отправную точку поисков, тем более что именно там находилась основная угроза. Затем мы разделились, Дик пошел вниз, вдоль линии болота, а я на север, намереваясь пересечь гряду вверху и спуститься по дальней стороне. Мы договорились о сигнале, который можно было бы услышать сквозь шум непогоды, выбрав знаменитый австралийский зов «ку-и-и-и».

Я шел так быстро, насколько мог, поскольку иногда оказывался в полной темноте. Хотя предутренний свет и вправду начинал пробиваться сквозь тучи и полог дождя, поднимался туман, который сделал продвижение не только сложным и опасным, но порой почти невозможным. В воздухе чувствовалось напряжение — своего рода натуральное электричество, и я ждал, что в любой момент разразится гроза с громом и молниями. Я поминутно кричал в туман и сумрак: «Нора! Нора!» — в тщетной надежде, что она бродит где-то неподалеку в поисках отца и теперь откликнется на мой голос. Но отвечал мне лишь свирепый рев бури и яростные удары ветра и дождя, обрушивавшиеся на утесы и скалы.

Как странно работает в критические минуты наш мозг! Мне навязчиво вспоминались слова старинной песни «Паломник любви» — я едва не восклицал Оринтия — вместо Нора. «И лишь Оринтия — отзываются скалы».

Я все шел и шел вдоль границы болота, пока не достиг северной оконечности, где земля резко вздымалась над трясиной и становилась твердой. Здесь болото настолько вздулось, пресытившись дождем, что мне пришлось сделать немалый крюк, чтобы обогнуть его с западной стороны. Я вспомнил, что выше по склону есть грубый загон с навесом для скота; внезапно я подумал, что Джойс мог отправиться туда — он же сказал, что пойдет проверить, как там стадо, и Нора наверняка знала об этом месте и, вероятно, заглянула туда в поисках отца. Я буквально побежал к строению — там и вправду стоял скот, теснившийся единой массой под защитой стены из дерна и камней. Я закричал изо всех сил, выбрав наветренную сторону, чтобы голос мой разносился подальше:

— Нора! Нора! Джойс! Джойс! Вы здесь? Есть здесь кто-нибудь?

Стадо пришло в движение, переполошившись из-за моих криков, пара коров отозвалась басовитым громким мычанием, услышав человеческий голос, но те, кого я искал, не откликнулись. Поэтому я снова поспешил на другую сторону болота. Теперь я был уверен, что ни Нора, ни ее отец не могли находиться на вершине горы — иначе они бы услышали бы меня и отозвались. С запада надвигалась новая волна бури, и мне пришлось продвигаться навстречу ей зигзагом, с востока на запад, следуя контуру болота, периодически взывая в надежде наконец быть услышанным — ведь должен кто-то в этом промозглом мраке услышать мой призыв! Добравшись до Полей Утесов, я кричал так громко, как только мог: «Нора! Нора!» Но ветер уносил мой голос прочь, превращая его в слабый шелест, и наконец мой голос сорвался и пропал, и я почувствовал отчаянное одиночество в толстой сплошной полосе надвигавшегося тумана.

И я шел наугад, вдоль линии болота, вниз по склону, пока не заметил какое-то укрытие от ветра — там, где высокий гребень скал поднимался между мной и морем, и я понадеялся, что там мой голос вновь станет различимым. С болью в сердце, которое сжимала ледяная рука отчаяния, я побрел туда, чувствуя, как холод распространяется по моей крови, по всему телу. Но упрямство и ужас гнали меня вперед, заставляя передвигать онемевшие ноги.

Внезапно мне показалось, что сквозь туман я слышу голос Норы! Он звучал всего лишь мгновение, и я не был до конца уверен, не померещился ли он, действительно ли донесся он до меня или мое истерзанное страхом сердце породило призрак голоса, обманывая тщетной надеждой. Но как бы то ни было, даже такой малости хватило, чтобы собраться с силами; сердце мое забилось стремительно, кровь забурлила так, что я почувствовал головокружение. Я вслушивался, пытаясь уловить новый призыв, угадать направление.

Я ждал в предельном напряжении. Секунды тянулись, словно века, кровь стучала в висках. Затем я снова услышал звук — слабый, но все же достаточно ясный, несомненно, человеческий голос. Я отозвался криком, но гул ветра одолел меня. Я бросился бегом туда, откуда определенно донесся звук. В короткое мгновение затишья, когда молния внезапно осветила всю сцену, примерно в пятидесяти ярдах передо мной я различил две фигуры, борющиеся на краю утеса. И этой вспышки хватило, чтобы узнать красное пальто Норы, — в этом месте и в то время красное пятно не могло быть ничем иным. С оглушительным криком бросился я вперед, туда, к ней. Но мощный раскат грома заглушил мой вопль — жалкий и беспомощный перед невыносимой первозданной стихией. При следующей вспышке молнии я смог оценить, насколько приблизился к тем фигурам, и тут же отчетливо услышал голос Норы:

Помогите! Помогите! Артур! Отец! Помогите!

Даже в тот безумный момент я ощутил острый прилив радости: она позвала меня! Меня прежде всех на свете, даже прежде, чем отца! Любовь и вправду лишает нас разума! Я снова закричал — и снова ветер отнес мой голос вдаль, зато подхватил и бросил мне в лицо ее слабеющий, неуверенный стон:

Помогите — Артур — отец… Помогите мне…

Очередная вспышка молнии — и мы наконец увидели друг друга, я различал радость и надежду в ее возгласе, прежде чем раскат грома заглушил все остальное. Теперь я четко видел Мердока, пытавшегося сбросить бедную Нору с утеса, и я бросился на него. Но и он тоже увидел меня, и прежде, чем я успел добраться до него, он с проклятием, потонувшим в завывании ветра, изо всех сил ударил девушку о камни и бросился прочь.

Я помог подняться моей милой бедняжке Норе, отвел ее в сторону от края утеса, который теперь отчетливо вырисовывался на фоне начинавшего светлеть неба. Я видел, как через границу болота течет вода, — и масса переливавшей жидкости на глазах увеличивалась. Нора опустилась без чувств, я побежал к ручью и зачерпнул шляпой воды почище, чтобы привести ее в порядок. Тут я вспомнил, что надо дать сигнал Дику, — приложил ладони ко рту и издал пронзительное «ку-и-и-и» — раз, другой. С моего нынешнего места в утреннем свете я заметил, как Мердок опрометью бежит к своему дому, а клочья тумана отступают, обнажая пейзаж. Тучи тоже немного разошлись, пропуская слабое беловатое свечение.

Внезапно я ощутил, что почва у меня под ногами приходит в движение. Я почувствовал, как она подрагивает и смещается, а ноги мои погружаются в землю. Стало ясно, что приближается критический момент: болото поползло и застало меня врасплох. Я с возгласом бросился к твердому скальному участку. Нора, вероятно, пришла в себя от моего крика и вскочила. В следующее мгновение она поняла, в каком опасном положении я оказался, и рванулась ко мне, и я едва успел воскликнуть:

Назад, назад!