Осознание ударило Катала по лицу, как пощечина реальности. Это были врата.

— Ты сделал это, — он был ошеломлен. Затем его захлестнула новая волна шока: — Это то, что ты защищаешь в Белом Городе.

Он никогда, даже в самых смелых мечтах, не представлял, что его самый старый союзник и брат по оружию стал бы тем, кто наконец-то открыл утраченные врата, которые привели бы его в то единственное место, о котором он мечтал больше всего.

Его дом. Наконец-то он мог вернуться домой.

«Нет», — понял Катал. Он не мог. Его дорогой брат воспринял бы это как знак капитуляции, его принятия неизбежной судьбы смертных, их невосполнимой души. Он не обрек бы их на это. Он не был бы настолько эгоистичен. Был другой способ, он должен был снова услышать пророчество.

— Отведи меня к ней, Лукан. Я хочу ее увидеть.

— Я не могу пойти с вами, генерал. Вы должны пойти один. Наденьте ожерелье Себы на шею и войдите через портал. Это приведет вас к ней, но будьте осторожны, она может оказаться той, о ком вы, возможно, не захотите больше слышать. Кроме того, вы не должны оставаться надолго. Он почувствует вас. Если вы хотите вернуться в этот мир смертных, то никогда не должны позволять этому случиться, потому что он никогда больше не отпустит вас.

Катал знал об этом; о, как хорошо он знал своего гордого брата.

Войдя, как было велено, он почувствовал, как по его телу пробежало мерцание, и ниша исчезла, превратившись в ничто. Он стоял в переплетающемся люминесцентном облаке пыли и газа, образующем ослепительную двухцветную туманность. Созвездия окружали его со всех сторон, казалось, что он плыл между ними.

— Ваше Высочество, — обратился к нему мягкий женский голос, — наконец-то вы вернулись.

— Я не вернулся. Я пришел спросить о пророчестве, — сказал он. — Я хочу снова услышать его от тебя.

— Вы не Страж, Ваше Высочество. Я не могу повторить пророчество для вас. Ты знаешь это, — прошептал дорогой голос, сменившись другим, который он знал слишком хорошо, — сын мой.

Сын.

Как давно он не слышал этого слова. Как долго он не слышал, чтобы она произносила его.

— Ты повторишь его. Я больше не буду просить тебя об этом.

Мама. Осмелился бы он произнести это проклятое слово вслух? Значило бы оно для него что-нибудь после всех тысячелетий, которые он провел, блуждая по холодным, бесплодным землям людей, одинокий и отчаявшийся? Имело ли это слово такой же вес после того, как его собственная кровь предала его таким жестоким образом?

— Я исполню ваше желание, Ваше Высочество, хотя бы для того, чтобы попросить вас взамен о небольшой услуге, — сказала его мать. — Скажите это, только еще раз. Я хочу услышать слово, которое мое сердце умоляло услышать почти вечность. Эти два слога, которые бессмысленны порознь, но когда ты произносишь их вместе, мой сын, мой Господин, они становятся самой причиной моего существования.

Потрясенный ее словами, он вскипел:

— Ты предала меня вместе с моим двуличным братом. Не веди себя как плачущая мать, потерявшая сына из-за неудачного поворота судьбы. Ты для меня никто, больше нет. Вся любовь и привязанность, которые я испытывал к тебе как сын, исчезли в тот же день, когда ты ударила меня ножом в спину.

В нем бушевала буря, его брат почувствовал бы это, если бы он не контролировал себя. Ему скоро нужно будет уходить. У него заканчивалось время.

— Теперь о пророчестве. Мама.

Ее фигуры не было видно, но Каталу показалось, что он увидел перед собой отблеск ее неземного лица, когда произносил это проклятое слово.

— Пророчество исиды — это то, что никогда не следует повторять вслух никому, кроме Хранителя и вас самих. Совершенно очевидно, что вы должны следовать моим инструкциям, иначе это может вызвать невообразимые изменения в жизни людей. Пророчество таково:

В полуночный час на забытом острове,

правда будет раскрыта.

Тот, кто стремится укротить черное сердце от уныния и сожаления.

Ум будет знать то, чего не слышат уши,

Чего только не будут излучать серебряные глаза, кроме страха.

Конец наступит, когда сердца столкнутся,

от Судьбы, которой ему не избежать.

Чтобы укрепить связь еще сильнее,

прийдется заплатить цену.

Пески времени снова потекут,

как только она даст клятву.

Из крови и слез, с такой чистой душой,

бог может быть восстановлен.

— Теперь ты должен идти, поторопись! — голос его матери затих вдали, когда его потащили обратно через портал в покои короля Лукана Нисского.

Катал, вновь ошеломленный, наблюдал, как врата исчезли прямо у него на глазах, огромная звездная вселенная сменилась белым известняком, каким была раньше.

— Это невозможно, — пробормотал он себе под нос, новая волна шока охватила его тело.

Запустив руки в волосы, он крутанулся на месте, отчаянно пытаясь, но безуспешно, собраться с мыслями. Он мерил шагами королевские покои, обдумывая все, что приходило ему в голову.

Но как это может быть? В этом нет никакого смысла.

Черт возьми, он ходил кругами. Он не собирался ничего добиваться в том состоянии, в котором находился, ему нужно было немного отдохнуть.

Попрощавшись с королем, генерал вернулся в свою комнату. Никому, кроме того самого человека, от которого он только что ушел, не было известно, что он перенес свою спальню в ту, которая находилась прямо рядом со спальней Дуны, их две комнаты соединяла общая дверь. Он был удивлен, что она до сих пор не обнаружила этого: ни двери, ни его нового жилья.

Каталу было наплевать на принца. Он наверняка разозлился бы из-за переезда, поскольку ему нужно было оставить Дуну в полном одиночестве, изолировав ее от остальной компании. Он знал, каковы были мотивы Мадира, мог почувствовать их в мужчине. Он был очарован маленькой воительницей, он хотел обладать ею, как и всем другим, чем принц когда-либо владел в своей жизни. За исключением того, что мужчина не понимал, что она не была предметом, который нужно покупать и поддерживать; Дуна была человеком с такой чистой душой, что Катал иногда испытывал перед ней благоговейный трепет.

Он знал, что она трагически потеряла свою бабушку; история, которую она рассказала у костра в горах, не смогла скрыть от него ее горя. Он прочел это в ее глазах, в том, как они блестели от непролитых слез. По тому, как ее грудь вздымалась, а затем невероятно затихла, когда она вспомнила, как нашла обгоревшее тело пожилой женщины.

Он все еще не мог поверить, что деревня, которую он нашел сгоревшей дотла пять лет назад во время разведывательной миссии со своими солдатами, была ее родной деревней, той, которая разрушила и без того хрупкую веру генерала в человечество.

Каталу не нужно было читать мысли, чтобы понять, о чем думала Дуна. Чувствовать, о чем болело ее сердце с каждым яростным ударом его мышцы. Он был так очарован ею, что иногда ему казалось, будто он мог бы наблюдать за ней целую вечность, и все равно этого было бы недостаточно.

Ее красота пленила его, звала к себе. Ее тело — это сочное, спелое, восхитительное тело — разожгло бушующий ад в его паху, который он отчаянно пытался утолить самостоятельно, изо дня в день насаживаясь на свой твердый член, как гормональный подросток.

Однако этого было недостаточно, его рука не сделала ничего, чтобы уменьшить его жажду к ней. Если что-то и делало, то только хуже.

Он уже чувствовал вкус восхитительных соков, которые потекли бы из нее. Как он бы вылизывал и высасывал досуха ее сладкую киску сзади, пока она извивалась у него на лице. Сначала она кончила вот так, по крайней мере один раз, прежде чем он наполнил бы ее до отказа. Ему пришлось бы убедиться, что она хороша и готова для него, прежде чем она взяла бы его внушительный член.

Он представил себе ее сейчас, наклонившуюся; круглую, полную задницу, широко раскинутую, пока он вонзался в нее сзади. Он играл бы с ее плотью, пока жестко трахал ее, сжимал ее до тех пор, пока на ее коже не оставались отпечатки его рук, чтобы все видели, кому она принадлежала.