Своеобразие 1930-х годов именно и проявлялось в умении радоваться вещам второстепенным в сравнении с глобальными переворотами, потрясшими мир в предыдущие десятилетия. Критик Ю. Юзовский в статье 1934 года под символическим названием «Цветы на столе» обрисовал характер совершающихся в жизни перемен: «На площади Свердлова, где пятнадцать лет назад висели суровые плакаты, предостерегающие от тифозной вши, которая может «съесть социализм», сейчас каждые пять минут зажигается огромная электрическая реклама «Уроки танцев». В центральном органе «Правда» появился большой подвал, требующий от швейной промышленности, чтобы она красиво одевала население. Не просто удобно, а именно красиво»^[2].

В противоположность 1920-м годам, с их аскетизмом плоти и духа, эпоха 1930-х прославляла все материально весомое, вещественное, осязаемо-конкретное. Конкретное воспринималось прежде всего. Казалось, сама жизнь повернулась к человеку своей деятельной, материальной стороной — вещами: первыми тракторами, автомобилями, самолетами, тоннами угля, добытого одним человеком за одну рабочую смену почти вручную, сотнями станков, которые начинала обслуживать одна ткачиха при мыслимой норме в два-три десятка машин. Жизнь обретала черты какой-то удивительной игры, правила которой складывались в социалистическом соревновании. И потому столь восторженно, как дети, принимали люди 1930-х годов самый поток конкретного, внезапно хлынувший в жизнь.

В корреспонденции, посвященной первомайскому параду физкультурников в Ленинграде, читаем: «Начать хотя бы с костюмов участников шествия. Цветные майки, даже шелковые, уже не удовлетворяют организаторов. Все чаще попадаются костюмы, интересно задуманные и тщательно выполненные. Костюмы, выражающие определенную тематику или создающие своеобразную гамму цветов»^[3]. Сквозь наивное любование вещью («Цветные майки, даже шелковые, уже не удовлетворяют организаторов») здесь проглядывает и нечто большее: тяга к театрализации жизни. Жизнь — как игра, жизнь — как богатое монументальное зрелище. Не случайно автор заметки продолжает: «Мастерство декоратора так драпировало огромные пятитонные грузовые платформы, автомобили, трактора и мотоциклы, что нередко было трудно понять, что скрывается под этими пышными колесницами и что заставляет их двигаться. На автомобилях были не только боксерские ринги и гимнастические залы, но и бассейны, наполненные водой, в которую умело бросались, вздымая снопы бриллиантовых брызг, пловцы»^[4]. Если майки, то уж непременно шелковые, если брызги, то бриллиантовые...

Стремление к подобной декоративности, к обилию украшений, эстетизации ощутимо и в линиях одежды, и в только нарождающемся стиле архитектуры — в стиле дворцов-тортов, которые вытесняют дома-коробки 1920-х годов, с их подчеркнутым утилитаризмом, с их оголенной «идеей». Тенденция украшательства, или расцвечивания, как ее именовали мхатовцы применительно к актерскому искусству, затрагивает, разумеется, и сущностные сферы бытия, преобразуя по-своему мир ценностей духовных.

Любое абстрактное понятие, всякая отвлеченность теперь вызывают недоумение, даже протест. Чувственная конкретность мышления побеждает повсюду, в театре в том числе. И если еще в середине 1920-х годов ведущим стилем театрального оформления можно было считать конструктивизм — аскетичные строения из лестниц и переходов, внутри или на фоне которых происходило действие, то в середине 1930-х побеждает театр, который воплощает плотскую материальность жизни, в чем бы эта материальность ни проявлялась: в «настоящем» дожде, искусно воссозданном на сцене, в наиреальнейшем фарше, выползающем из наиреальной мясорубки, в ветвях фруктовых деревьев, густо разросшихся на дощатых подмостках и выглядывающих из-за кулис, или в подлинной античной вазе, воздвигнутой на видном месте. Театры как бы взялись соперничать друг с другом в костюмировке. Вместо недавних прозодежды и кожанок «на сцене — шелк, бархат, подлинные кружева, гарнитуры мебели, антикварные предметы», свидетельствовала передовая журнала «Театр»^[5].

Психология зрительного зала 1930-х годов тяготела к зрелищу, к всевозможным театральным переодеваниям и «переменам». Люди, пришедшие в театр, хотели любоваться красотой невиданных пейзажей и человеческих чувств, переноситься в миры иных эпох, как бы примеривать на себя одежды минувшего времени, узнавать себя в неизведанных ситуациях, в не пережитых еще чувствах. Не случайно в 1930-е годы с таким энтузиазмом отмечались самые разнообразные, казалось бы, весьма удаленные от потребностей дня исторические даты. 75-летие со дня рождения Чехова, 300-летие со дня смерти Лопе де Веги, 25-летие со дня смерти Льва Толстого, 100-летие со дня рождения Добролюбова, 100-летие со дня смерти Пушкина и 750-летие поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», 150-летие со дня рождения Байрона, 750-летие «Слова о полку Игореве» и 1000-летие армянского эпоса «Давид Сасунский»...

В одном перечислении юбилейных дат чудятся контуры какого-то величественного представления, действующими лицами которого становятся века, народы, цивилизации. Мировая история, культура, словно спрессованная, сжатая во времени и пространстве, поглощается строителями нового общества в огромных дозах и как бы залпом. Не случайно в 1930-е годы так широко ставится на советской сцене русская и мировая классика. «Мертвые души», «Таланты и поклонники», «Тартюф», созданные под руководством К. Станиславского во МХАТе, «Гроза», «Анна Каренина», «Горе от ума», поставленные там же под руководством В. Немировича-Данченко. «Горе от ума», «Дон Кихот», «Лес», «Таланты и поклонники», «Ревизор» в Ленинградском академическом театре драмы, «Египетские ночи» и «Мадам Бовари» в Камерном, «Ричард III» и «Бесприданница» в БДТ, «Бесприданница» и «Маскарад», поставленные в разных театрах Рубеном Симоновым, «Бесприданница» и «Отелло», поставленные Ю. Завадским, «Отелло» Н. Охлопкова и С. Радлова, Шеридан, Гольдони, Островский, Пушкин, поставленные Акимовым, Лобановым, Диким...

Знакомясь впервые с произведениями прошлого, зрители, как, впрочем, и многие создатели спектаклей, посредством игры, посредством художественного наслаждения учились постигать себя, своеобразие и неповторимость собственной жизни в историческом процессе. Особое место в репертуаре 1930-х годов занимал Шекспир. Никогда в практике советского театра, ни до, ни после 1930-х годов, не появлялось такого количества шекспировских спектаклей. Многокрасочность эпохи Возрождения, с ее наивной, грубоватой материальностью и эмоциональным избытком, отвечала доминирующим интонациям времени. Притягивала не философская глубина, а колористическая насыщенность Шекспира, весомость его образов. Притягивало все осязаемо-конкретное, в обладании которым можно было ощутить свою независимость и историческое превосходство. Завоевав власть в стране, завоевав мирный труд, люди 1930-х годов стремились словно бы еще и еще раз пережить радость своих сиюминутных ощущений, «проиграть» их в коллизиях спектакля. Именно чувство раскрепощенности, творческого порыва главенствовало в искусстве 1930-х годов, увековеченное в прыжках В. Чабукиани, во взлетах темперамента Н. Симонова и А. Остужева.

Владислав Стржельчик прикоснулся к искусству театра в знаменательную для формирования его художнического «я» пору, когда во всей окружающей жизни, в самой повседневности складывалось совершенно новое ощущение труда как синтеза двух начал — радостной игры и напряженной работы. И, по-видимому, уже в те годы зародилась у Стржельчика вера в высокое предназначение игровых начал театра, которые позволяют человеку вполне осуществить себя, почувствовать свою человеческую неоднозначность. В этой связи именно БДТ из всех ленинградских театров мог быть для Стржельчика особо притягателен.

БДТ и задуман был при своем основании в 1919 году как театр возвышенного романтизма, как театр-праздник, пышно костюмированный, возбуждающий, эмоциональный. Один из создателей БДТ, поэт Александр Блок, видел историческую миссию театра в том, чтобы оторвать сознание современников от будничного, от мелочей, суеты жизни, дабы люди смогли взглянуть на новый мир восторженными и удивленными, как бы детскими глазами. «Я думаю, между прочим, — писал Блок, — что большая часть публики приходит к нам, чтобы скрасить ежедневную жизнь, чтобы присутствовать на некотором празднике. Мы же поддерживаем чувство этого праздника представлением высокой драмы, романтической драмы в широком смысле. Публику влечет, кроме игры отдельных исполнителей, красота ярких костюмов, ширина жестов, общая повышенность тона, занимательность фабулы — вообще все необычное, непохожее на ежедневную жизнь. Однако среди этой публики попадаются отдельные люди, которых потрясает романтический театр, которых он заставляет глубоко задумываться и незаметно проникаться новым содержанием»^[6]. Таким образом, театр, по мысли Блока, — это и миросозерцание.