– С возрастом мы научаемся лишь одному: разумно использовать накопленный опыт! У меня опыт немалый, приобретенный за многие годы неустанной борьбы и работы, и, как мне кажется, я применял его вполне разумно. Я осмелился попросить мисс Трелони считать меня своим другом и обращаться ко мне за помощью при любой надобности. Она пообещала, что так и сделает. Я и помыслить не мог, что случай услужить ей представится мне так скоро и при таких обстоятельствах. Но уже в следующую ночь после нашего с ней знакомства с вами приключилось несчастье, и она в безмерном отчаянии и страхе послала за мной!

Я опять умолк. Мистер Трелони все так же пристально смотрел на меня.

– Когда мисс Трелони нашла ваше письмо с распоряжениями, – снова заговорил я, – я предложил ей свои услуги, и она их приняла, как вам известно.

– А эти дни – как они прошли для вас?

Вопрос этот премного меня удивил. В нем слышалось нечто, напомнавшее мне голос и интонации Маргарет в минуты слабости – напомнило столь сильно, что я вновь ощутил себя мужчиной и словно обрел твердую почву под ногами.

– Эти дни, сэр, несмотря на снедавшую нас тревогу, несмотря на все душевные страдания девушки, которую я с каждым часом люблю все сильнее, были самыми счастливыми в моей жизни!

Мистер Трелони долго молчал – так долго, что я, ожидая с сильно бьющимся сердцем, когда он заговорит, забеспокоился, не зашел ли я слишком далеко в своей откровенности. Наконец он задумчиво произнес:

– Полагаю, говорить за другого человека нелегко. Жаль, вас не слышала ее бедная мать: порадовалась бы всей душой! – Потом по его лицу пробежала тень, и он резко спросил: – Но уверены ли вы во всем этом?

– Я знаю свое сердце, сэр. По крайней мере, я так думаю!

– Нет-нет, я не о вас! К вам вопросов нет. Вы сказали, что моя дочь любит меня, но… Но ведь она прожила здесь, в моем доме, целый год… И все же говорила вам о своем одиночестве, своей безысходной печали… А я за весь год – стыдно признаться, но это правда – ни разу не заметил признаков такой любви ко мне с ее стороны!.. – Его голос дрогнул, и он с тяжелым вздохом погрузился в раздумья.

– В таком случае, сэр, – сказал я, – мне посчастливилось за несколько дней увидеть больше, чем вам за всю ее жизнь!

Мои слова вернули мистера Трелони к действительности. Он снова заговорил, теперь со смешанным чувством удивления и радости:

– Я и не подозревал ни о чем подобном. Думал, что она ко мне безразлична… что безразличием своим словно бы неосознанно мстит мне за то, что в детстве была обделена отцовской заботой… что у нее холодное сердце… Какое счастье, что дочь моей дорогой жены тоже любит меня! – Он опять откинулся на подушки, погрузившись в воспоминания о давнем прошлом.

Как же он, должно быть, любил ее мать! В нем говорила любовь не столько к дочери, сколько к ребенку своей обожаемой жены. Сердце мое исполнилось жалости и сострадания. Я начал понимать, сколь глубоки переживания двух этих людей: сильных, замкнутых и сдержанных, умевших скрывать друг от друга свою страстную потребность во взаимной любви! Меня не удивило, когда мистер Трелони прошептал, словно разговаривая сам с собой:

– Маргарет, дитя мое! Нежная, чуткая, сильная, преданная, храбрая! Как и ее мать! Как и ее дорогая мать!

И тогда я возликовал в душе, оттого что был с ним полностью откровенен.

После недолгой паузы мистер Трелони сказал:

– Четыре дня! С шестнадцатого числа! Выходит, сегодня двадцатое июля?

Я утвердительно кивнул.

– То есть я пролежал в трансе четыре дня. Такое со мной не впервые. Однажды, при весьма необычных обстоятельствах, я пробыл в подобном состоянии три дня, но даже не подозревал об этом, пока не узнал о разнице в датах. Когда-нибудь я расскажу вам об этом, коли вам интересно.

Я затрепетал от радости. Если отец Маргарет готов посвятить меня в свои секреты, я вправе надеяться… Деловой, будничный тон, каким он произнес следующие слова, вернул меня к действительности:

– Пожалуй, теперь я встану с постели. Когда Маргарет возвратится с прогулки, скажите ей, что я очнулся в добром здравии. Это убережет ее от потрясения. И прошу вас, сообщите мистеру Корбеку, что я хочу увидеться с ним при первой же возможности. Мне не терпится поскорее увидеть светильники и все о них разузнать!

Его отношение ко мне привело меня в восторг. Такой спокойно-доверительный тон, каким мог бы разговаривать со мной будущий тесть, поднял бы меня и со смертного ложа. Я быстро прошагал к двери, торопясь выполнить просьбу мистера Трелони, и уже взялся за ключ, когда позади раздался оклик:

– Мистер Росс!

Обращение «мистер» мне не понравилось. Узнав о моей дружбе с Маргарет, мистер Трелони стал называть меня «Малкольм Росс», и то, что он вновь обратился ко мне в официальной манере, меня не только огорчило, но и наполнило дурными предчувствиями. Должно быть, дело в Маргарет. (Теперь, когда меня охватил страх потерять возлюбленную, я снова мысленно называл ее «Маргарет», а не «мисс Трелони».) Сегодня я хорошо понимаю, какие чувства владели мной в тот момент: я твердо положил бороться за нее до последнего. Весь собравшись и непроизвольно расправив плечи, я вернулся к кровати. Мистер Трелони, человек умный и проницательный, словно прочитал мои мысли. Лицо его, омраченное новой тревогой, несколько прояснилось, когда он заговорил:

– Присядьте на минутку. Нам лучше не откладывать этот разговор. Мы с вами мужчины, к тому же умудренные жизненным опытом. Все, что я сейчас узнал о своей дочери, для меня новость, причем совершенно неожиданная. И я хочу точно знать, в каком положении нахожусь. Уверяю вас, я не имею ничего против, но у меня есть свои отцовские обязанности… очень важные и, возможно, неприятные. Я… я… – Казалось, он не знает, с чего начать, и это вселило в меня надежду. – Полагаю, из всего сказанного вами о вашем отношении к моей дочери мне следует заключить, что вы намерены просить ее руки?

Я ответил без малейшего промедления:

– Безусловно! Именно так, и никак иначе! В первый же вечер после нашей речной прогулки я принял решение встретиться с вами – не сразу, конечно, а спустя приличествующее время, – и просить у вас позволения обратиться к вашей дочери с предложением руки и сердца. Несчастье, с вами приключившееся, сблизило нас быстрее, чем я смел надеяться, но с каждым часом, проведенным здесь, я все сильнее укреплялся в своем изначальном намерении.

Лицо мистера Трелони смягчилось, когда он невольно перенесся мыслями в далекие времена своей молодости.

– Насколько я понимаю, Малкольм Росс, вы пока еще не признались моей дочери в своих чувствах?

Обращение по имени вместо недавнего официального «мистер» отозвалось во мне радостным трепетом.

– На словах – нет, сэр!

Задний смысл этой фразы я мгновенно осознал даже не потому, что она сама по себе прозвучала комично, а потому, что на лице мистера Трелони появилась мрачноватая, но вполне добродушная улыбка.

– На словах – нет! Ясное дело, ведь это опасно! В словах она могла бы усомниться, а то и попросту им не поверить.

Покраснев до корней волос, я пояснил:

– Из деликатности к мисс Трелони, оказавшейся в столь беззащитном положении, и из уважения к ее отцу – тогда, сэр, я еще не знал вас лично, и для меня вы были просто ее отцом – я не счел возможным заговаривать с ней о своих чувствах. Но даже и не будь таких преград, я никогда не подступил бы к ней с признаниями в час такого горя и отчаяния. Мистер Трелони, клянусь честью, мы с вашей дочерью всего лишь друзья! По крайней мере, она относится ко мне как к другу, и никак иначе!

Мистер Трелони протянул ко мне руки, и я с жаром их пожал. Потом он сердечно сказал:

– Малкольм Росс, я вполне удовлетворен всеми вашими разъяснениями. Разумеется, пока я не поговорю с Маргарет и не дам вам разрешения, вы не станете признаваться ей в любви… на словах, – со снисходительной улыбкой добавил он, потом, вновь посуровев лицом, продолжил: – Время не терпит. Мне нужно позаботиться о делах столь необычных и столь срочных, что нельзя терять ни часа. Когда бы счет шел на минуты, я не стал бы прямо сейчас обсуждать с новоявленным другом дальнейшую судьбу моей дочери и ее будущее счастье.